Тарас Рыбас - Красный снег

— В степи зимно, — сказала Стеша, — не позамерзли бы…

— Аш, Стеш-ше, Стеш-ше, — проговорил с укором Штепан, — тебе всех жаль!.. Добро сердце имешь. А сердце надо — верно, чтобы друг — любил, враг — ненавидел!

— Мне и волка бывает жалко.

Янош укоризненно покачал головой. Его армейская шапка с примятым козырьком сползла па затылок. Щеки горели от холода и волнения.

— Нет волк, Стеш-ше! — весело заорал Штепан. — Волк — пошел! — указал он в лилово-белую вечернюю степь.

Девушка поглядела в затуманенную степную даль, как будто и в самом деле в эту даль безвозвратно уходил и волк и волчья злость, а в бараках и во всем поселке оставалась лишь одна доброта. Ей хотелось, чтоб на свете были только доброта и счастье. Уход сазадошей избавлял от опасений, что и пленные уйдут и тайная надежда на счастье с Яношем исчезнет. Нет, они не оставят ее! Им здесь весело и интересно. Они не поддались на сладкие уговоры офицеров, рассказывающих, наверно, какие красивые и богатые девушки ожидают их на родине. Стеша улыбнулась. Может быть, и она не хуже этих девушек. Стеше больно было глядеть на свои худые, трижды подшитые валенки, суконное пальтишко, выцветший платок, связанный из грубой шерсти, — ей бы легкую и мягкую одежду, подобную той, в какой выходили гулять в Ново-Петровскую балку инженерские барышни. Она не замечала на плоских крышах опрокинутых старых ведер, пристроенных вместо труб, не видела маленьких окон в домах — как будто но для людей, а для земляных кротов.

— К Катерине собиралась ночевать, — сказала она. — А одной страшно идти по всему поселку. — И с надеждой посмотрела на Яноша.

— Катона! — вдруг вскричал Янош, строго посмотрев на всех стоящих. — Цузаммен!.. Р-раз! Вме-сте! Идем!..

Недоверчиво оглядываясь, Стеша медленно зашагала в сторону поселка. И вдруг увидела — пленные идут вслед за ней. У Стеши дух захватило от волнения. Она шла, вытянувшись в струну, как ходят по узким бревнам, боясь пошатнуться. Выскочили из головы изгнанные сазадоши, забылись суровый отец, гудящая далекими голосами степь и тот немец-постоялец, который тянул ее к себе, исчезло все гадкое, что мучительно давило ее.

За спиной послышалось, как Штепан запевает недопетую песню:

Не понимая, о чем Штепан поет, а почувствовав озорную радость, Стеша начала подпевать:

Она удивлялась своему голосу в строе мужских голосов. Никогда ей не приходилось петь вместе с мужиками. Все больше она распевала одинокие протяжные донские песни, ни к кому не подлаживаясь. А теперь надо было, чтоб получалось складно вместе со всеми.

Показались первые ограды и дома. Стеша и глазом не повела на одиноких прохожих, не оглядывалась на открывающиеся двери. Впереди простиралась широкая, свободная улица, по которой надо было пройти, чтоб всем стало весело.

Штепан запевал:

высоко подтянула Стеша.

К колонне пристроился Миха с ватагой ребятишек.

Миха тоже стал выкрикивать вместе со всеми остальными:

— Показались немцы! — проворчала Арина, пытаясь за руку оттянуть Миху от идущих.

— Не мешайте, мама!

— Знаешь, что поешь? Глупость какую-то!

— А тебе не все равно? — остановил ее Кузьма.

— Совсем от рук отбился малый!

Кузьма не ответил, вприщур разглядывая пленных и стараясь понять, чего это они вышли на улицу с песней да еще Стешу с собой прихватили.

— Ишь вышагивает, бесстыжая! — бросила Варвара.

Кузьма спросил у Яноша:

— Чего это вы разгулялись?

— Чего есть «разгулялись»?

Кузьма притопнул каблуком и показал, что значит русское слово «разгулялись».

— А-а, — понятливо протянул Янош. — Форрадалом! Револушч! Долой сазадош Кодаи! Долой сазадош Каллаи! Вива Стеш-ша! — засмеялся он. — Вива Казаринка! Вива шахтерня!..

Янош пошел от Катерининого дома свободной, размашистой походкой.

В серой вечерней мгле все быстро терялось из виду. Потерялся и Миха. В той стороне, куда он ушел с пленными, волнами тянулись сугробы, высокой горой поднимался терриконник, шипел избытком пара пригнанный Вишняковым паровоз.

— Опять чего-то жди к ночи, — вздохнула Варвара.

— Долго жили бесшумно, пора и иначе пожить, — ответил Кузьма и пошел прочь.

Ему было тревожно стоять возле Катерининого двора, где он застрелил урядника. «А Варвара — дура, ничего понять не может…»

Трофим спешил домой, идя по железнодорожному полотну не оглядываясь. Поэтому и не заметил саней со Стешей. Шел, по привычке не поднимая головы, — что шпалы да костыли, не надо ли менять? Горбили его и постояльцы, — как с ними быть? Трофим был хитер. С шахтерским Советом, однако, долго не удастся хитрить. Лучше держаться в стороне. К нелюдимости его привыкли. Вся жизнь прошла «на отшибе», в постоянной вражде с людьми. Он ушел из поселка мальчиком, вместе с отцом, избитым в Александровской слободе за торговлю перепревшими хомутами. «Свое» неизменно заслоняло перед ним «людское». Лиликов говорил о «службе народу». А Трофим служил не народу, а себе, хотел сохранить старую службу на дороге и не думать ни о чем другом.

План был таков: Лиликову сообщить о Дитрихе и постояльцах, у Дитриха взять обещанные деньги и в драку не вмешиваться, пускай сами повоюют.

Пока от Дитриха прибыль не большая — дает понемногу. Но в ящиках, что в погребе, видать, есть деньга. Взять-то ее боязно: а вдруг старая власть вернется и спросит? Открыть Лиликову все секреты — тоже никакого резона: возьмут и спасибо не скажут. «Зажали, притиснули, проклятые…» При последней встрече Лиликов сказал: «Возместим расходы на содержание, а поклоны тебе пошлют за этого волка не только наши овцы, а и приазовские, и придонские, и приднепровские…» При этом Лиликов засмеялся, будто уже поймал этого волка в обычный заячий капкан и ждет, пока он сдохнет. Шахтеры умные. Они могут кого угодно обвести вокруг пальца. Дитрих, как будто догадываясь об их хитрости, в последние дни забеспокоился. Приехал на час проверить, цел ли замок на подвале, и уехал, сказав при отъезде угрюмо: «Засиделся я в ваших краях… пора уезжать». Трофим промолчал. А он еще добавил: «Надеюсь, Трофим, подвал ты никому не откроешь?» Трофим кивнул головой. Дитрих наклонился к нему с козел и произнес тихо: «За службу я плачу щедро…» И жалко улыбнулся, словно прося Трофима, чтоб он отпустил его из этих краев. От Дитриха хорошо пахло, во рту блестел золотой зуб, подшитые кожей войлочные сапоги мягко облегали полные ноги, в руках он держал новые, незадерганные вожжи. Трофим все же верил, что Дитрих заплатит щедро.