Тарас Рыбас - Красный снег

Что же Архип? С ним не спрячешься в доме, где от людей и всего мира занавешены окна. Счастье не придет к ним в это уединение. А если и придет, то усохнет после первой же ночи, потонет в слезах и закоченеет перед молчаливой мужской гордостью.

Трудно с ним. Силантию — лишь бы она была. Сотник Коваленко со службы ушел, если бы она согласилась ехать с ним на хутор. А вот Архип… Она боялась его непреклонности, страдала оттого, что он не отдает ей всего себя, и в то же время любила его за то, что он не весь был с ней, а где-то хлопотал о другой жизни. Катерине вдруг стало ясно, что вчерашние тревоги подрубили ее глупую женскую гордость и изменили ее отношение к Архипу…

Дрова разгорелись, сквозь щели чугунной плиты блеснуло пламя. От него стало уютнее в Пашкиной холостяцкой хате. «Даже и не завтра, а сегодня я должна разыскать Архипа, — подумала Катерина. — Все остальное — лишнее…»

Послышался далекий гудок паровоза.

— Вот он и приехал… — прошептала Катерина, уверенная, что это Архип дает о себе знать.

Она быстро стала одеваться.

Пашка проснулся от шума, поднял бледное, осунувшееся лицо:

— Куда ты?

— Люди, должно, пожарище растаскивать пошли.

— Нужно оно нам…

— А что нам нужно?

— Не знаю.

Он, видимо, отоспался, набрался сил, да вот не мог понять, что происходит и почему Катерине надо торопиться.

— Пойдешь? — спросил Пашка.

— А чего ж, все тебя соборовать?

— Не помер еще.

— Только и радости, что не помер.

Пашка обиженно глядел на нее. Где-то у него, выспавшегося и ободрившегося, вдруг вспыхнула досада, что Катерина видела его слабым и болящим.

— Неизвестно, как люди на тебя посмотрят.

— Не пугай! вдруг озлилась Катерина. — Греха я не чувствую. Грех — за ягненка, а не за убитого волка! Семен сам себя погубил. Всю жизнь скалился на людей, никого не жалел. В меня стрелял! К черту его, чтоб смерть его легла печалью па мою душу!

— Дело твое… — пробормотал Пашка.

Катерина вышла на улицу, прислушалась. Зимняя рань — безмолвна. Со стороны шахты доносилось шипение паровоза. Не задерживаясь, она пошла туда. Подсушенный морозом снег сыпуч и тяжел для ходьбы. Дьявольская зима, навалилась рано, в самую пору, когда удлинялись ночи. Время первой смены пришло, а сумерки еще держатся, спит, припушенный инеем и снегами, поселок, белый, молочный дым, валящий из труб, не виден за низким синеватым туманом.

Катерина не застала Вишнякова на шахте — он ушел на пожарище. Она поговорила с Аленой.

— Муки в доме — на один день. Плохо тем, у кого детишки.

— Может, привезут откуда?

— Самим надо возить.

— Вишняков паровоз пригнал, — сообщила Алена.

— По деревням надо податься.

— Кони нужны. А вчера, слышь, сотник на своих взмыленных как балашманный гнал. В самый раз, когда пожар начался. Или боялся, что его варта горит. Вот у кого кони!

Катерина промолчала. О сотнике не хотелось говорить. С тех пор, как он приставал к ней и убил Гришку Сутолова, она не могла его видеть. Степенность утратил, лицо дышало каким-то боязливым ожиданием. Приказа об уходе, видимо, не было, и он не знал, как уйти из поселка, не нарушая законов службы. Беспокойство за себя сделало его угрюмым, нервным и пугливым.

— Пойду и я на пожарище, — сказала Катерина, непременно желая встретить Архипа, пока па него не навалились дела.

Она заметила его возле лощины. Бледный, ссутулившийся, растерянный. «Трудно ему, — вздохнула Катерина. — Мало своего несчастья — еще и людское, все перенеси, до каждой слезиночки, и никому не сознайся, что душенька болит у самого, хоть криком кричи… Нет теперь Семена, — делил он нас. Да и я будто притомилась в разлуке…»

Пожарище наполнилось гулом приглушенных голосов. Очистившееся от облаков небо поднималось сказочно голубым дымом над бескрайними снегами за поселком. Прозрачный воздух впервые за много дней открыл степь до припушенных снегом терновников. И особенно черно темнел среди ясности нового утра пепел сгоревших складов.

Вишняков, подняв плечи и наклонив голову вперед, направился в поселок.

Катерина не решилась идти за ним.

Рядом оказался Петров.

— Здорово, землячок, — сказала она отрывисто.

— Здорово, ответил Петров, — взглянув на нее исподлобья. — Одинешенька ходишь?

— А с кем же мне ходить?

— Это верно, ходить тебе не с кем, — с намеком на вчерашнее сказал Петров.

Он дернул рукавом по запотевшему лбу, подцепил ногой головешку.

— У, сколько нагорело!

Катерина твердо глядела на него. «Не зря предостерегал Пашка, — подумала она. — Не знает Петров, как со мной положено говорить… Все представляется так, как в драках бывало, — убили, а можно было и не убить. Трудно привыкнуть к войне между своими».

— Чего ж сотника не привела? — спросил Петров задиристо, не желая пасовать перед бабой. — Говорят, он затушил разведенный тобой огонь.

— Не хочет, упирается.

— Может быть, с тобой страшно.

— Чего это?

— Баба ты с зубами.

— Многих ли закусала?

— Одного достаточно.

— Жалко урядника?

— На кой ляд он мне сдался! Туда ему и дорога! А вот сотник, видишь, упирается. Заставила б забыть про зубы, кусочком сахару поманула.

— Сама позабыла, какой он на вкус, сахар.

— Ну, ить другой бы сладостью привлекла.

— Не вижу резона.

— То-то и оно!

— Он, окромя службы, ничего не желает понимать.

— А ты в оченьки загляни. Там заключено то, что службе не подвластно.

— Вражеская он сторона.

— То-то и оно! Велика ли морока для смазливой бабенки на свою сторону перемануть. Зубы тебе мешают.

— Мани сам, если зубов пет!

— Я поману, а уже того не будет, что было. Все с чего-то начинается. Тебе честь отдана — подпальщиков казнить.

— Дурак ты, прости меня господи!

Катерина отошла от Петрова. Он еще что-то проворчал ей вслед. Она не слышала, догадываясь, что не похвалу. Пашкина правота подтверждалась. Катерина знала, что бывает между людьми, — даже на пожарище не решатся говорить о подпальщике, если он уже покойник. Коротка у народа мстительная память, судить умеет только сгоряча, а когда отходит, суд ему становится противен.

…Вишняков добрел пустырем по глубокому снегу до штейгерского дома. Голову туманило. То представлялось унылое пожарище, то побитый, преданно глядящий Фатех, то мальчонка с коркой хлеба в масле, то вспыхивала надежда на лучшие времена — ведь на шахтных подъездных путях стоял под парами паровоз, то опять забирала тоска, когда он вспоминал плетущуюся по снегу Арину. Голод пугал. Не замечая поклонившейся Калисты Ивановны, он прошел в свою комнату.

— Были б руки — молоток найдется, чтоб кому подковать, — сказал он, не заботясь о смысле сказанного, а только желая ободрить себя чем-то.