Тарас Рыбас - Красный снег

— Не все кончается так, как задумаешь, — сказал он. — Приберегу для памяти… Значит, не время было… А то, что загорелось между нами, другим не надо знать! — властно произнес Вишняков.

Бросив наган на стол, он вышел.

Весь день провозился на погрузке. С Аленой и Фатехом поел картошки с квасом. Глаза его запали, а под глазами темнела черная синева с желтоватыми краями, будто нарисованная краской. А окаменевшие губы, кажется, не разжимались и тогда, когда он отправлял в рот картошку, — молчал, словно онемел.

— Камень у тебя на душе, — догадывалась Алена. — Побыть тебе одному надо. Иди, я твоего помощничка в каморочку сама провожу.

Вишняков с благодарностью посмотрел на нее, — гора, а не баба, а сердце доброе.

Он пошел домой, раздумывая о том, что станет делать, когда перешагнет порог. Прежде всего топить надо — холодина страшная, все застыло. А потом не раздеваясь ляжет на спину и уснет, выбросив из памяти все, что с ним было. Проклятая зима разгулялась. Под Менделиджем сейчас в одних рубашках ходят. А тут если не ледяной ветер с дождем, то снег и метель, если не промозглая сырость, то трескучий мороз. От одного этого чахотку наживешь. А если еще нищету да белоказачью злобу прибавить, то и вовсе зайдешься смертной тоской. В один день можешь и под морозом побывать, и чужую и свою смерть за грудки подержать, и наголодаться, и утомиться до беспамятства, и еще сохранить при этом надежду на лучшие времена. Держи руки пошире, не робей!

Мысли появлялись дерзкие. А сил уже не было. Приближаясь к дому, Вишняков решил, что не станет растапливать плиту. Растопит тогда, когда проснется от холода. А пока ляжет отдыхать и в застывшей хате, — все же не так, как на улице.

Он не ждал ничего, кроме холода, одиночества, мышиного духа из подполья, подслеповатой лампы с давно не чищенным стеклом и темных, тяжелых теней на низких стенах. Крючком отворил дверь, и в сенцах, еще не понимая, что изменилось, почувствовал тепло. Толкнул дверь. Освещая комнату огнем из щелей, топилась плита. На столе стоял кувшин, какого Вишняков никогда не видел в доме. Полхлеба, что-то завернутое в полотенце — миска, наверное. Подметено, чисто. И стекло на лампе светлое, без копоти.

Несмотря на усталость, Вишняков подмечал все не торопясь, чтобы полнее почувствовать радость. Постепенно ему стало казаться, что все так и было, только он не замечал этого раньше. А если так и было, то и хорошо. Он вдруг почувствовал нестерпимое желание уснуть. Ни о чем не спрашивать, ни о чем не думать, не утруждать себя никакими догадками, а поскорее уснуть. Может быть, даже не раздеваясь… Только нельзя в сапогах на прибранную постель.

«Кто же это похлопотал у холостяка в доме?.. Может, Алена, пока я возился на погрузке?»

Стянул нога об ногу сапоги, сбросил с себя верхнее и, разморенный теплом, упал на спину поверх одеяла. И сразу уснул.

Проснулся так же внезапно, как и уснул, и, не открывая глаз, старался припомнить, где он и что с ним. Пахло жарко нагретыми чугунными плитами и подпарившейся глиной. «Топится, — пронеслось в голове, — кто-то топит плиту…» Вишняков прислушался, — кажется, слышны шаги. В комнате светится лампа — свет заметен и при закрытых глазах. Кто-то приблизился и сел возле него на постель, провел рукой по волосам. Рука была легкая.

— Я знаю, ты не спишь, Архип, — услышал он голос Катерины. — Не надо, не двигайся, так лежи… Я тоже хожу как слепая — не то сплю, не то не сплю… Твое жилье, лампа горит, плита топится, пурга воет за окном, чисто домовой… Снится будто все. А может, и не снится… Ты не открывай глаз, дай мне, дурочке, самой разобраться в себе… Иные с закатом ложатся, лишь бы привиделось желаемое. Потеха… Девчонкой, помню, хотелось, чтоб море приснилось. Прохожий матрос рассказывал про море, про то, как тонут в нем корабли, как плавают большие щуки, а по вечерам закатывается солнце в зеленом ободе. Не могла я понять, как это может потонуть корабль высотой в десять домов, что это за солнце в зеленом ободе. Разве что приснится такое. Вот и стала вызывать сон. Стелюсь спозаранок, на вечерней зорьке, и колдую: уйди все живое, явное, покажись невидаль морская!.. Всю ночь, бывало, так проколдую, — коровы, гуси снятся, гроза или татарский сабантуй на Собачевке, а море — нет. А упряма была. Спи, спи, знаю, что ты скажешь об моем упрямстве!.. Так вот, помню, в девятую или десятую ночь стал показываться мне корабль в море, солнце в зеленом ободе и большая щука с длинным хвостом. Щука по воде шумит, а в остальном — все тихо, благостно, хоть целую жизнь живи в этой благости. Вдруг слышу, мышонок под кроватью шарудит. И такая во мне злость подступает на этого мышонка, что вот-вот проснусь. Столкнула с сенника злость на мышонка. Ушел сон безвозвратно…

Она вздохнула, поправила сползшую набок подушку. Было что-то похожее на сон и в ее присутствии сейчас, и в тишине, что наступила, когда она умолкла. Вишняков боялся, что этому сну что-то помешает, и повернул голову, прижимая ухо к подушке.

— Не беспокойся, Архип, я с вечера кота принесла, он всех мышей выловил…

Наверное, после этих слов у нее затрепетала смешливая жилка на шее. Вишняков боялся отвечать ей улыбкой, — не прошло бы все внезапно, не изменилось бы, не исчезло.

— А за то, что боишься просыпаться, — спасибо тебе… Повремени чуток. Добрый ты. Я это поняла сегодня. На пожарище тяжко тебе было. От чужого несчастья только у добрых людей душа поет, а злому — без внимания… Не надо, не просыпайся! Петров глаза колол урядниковой смертью, будто я в ней виновата. А я и не отказываюсь. Веришь, ни капелечки не жалко. В памяти — нет моей вины. Переживу как-нибудь… Твоей бы смерти не пережила… Погоди, не просыпайся! Вот так… — Она опять легонько провела пальцами по волосам: — Только ты этого никак понять не можешь. Мужик привыкает к тому, что у него есть верная любовь… Не сердись, мужик мой притомленный… полежи, а любовь, дурочка, посидит возле тебя, согнувшись…

Он отыскал ее руку, потом обнял.

— Спи, спи… — зашептала она возле уха, — ради бога, не просыпайся… — Легким прикосновением пальцев она развела его сдвинутые брови. — Не на всех твои брови хмурятся…

Архип замер, прислушиваясь к ее шепоту.

— Они хмуры только на лютых врагов. А с нами могут и поласковее… И никто не может знать, как исстрадалась по тебе моя душенька…

Архип засмеялся. Ему стало весело и радостно, как никогда в жизни, отступили прежние тяжкие годы, сколько бы их ни толпилось за плечами. Было только ощущение свежести и красоты, неожиданно объявившейся рядом.

— Спал бы уж… — прошептала она в последний раз.

Но и сама не слышала этого шепота.

Потом, положив голову на его плечо, сказала просяще:

— Позорюю часок, и иди, иди в свою революцию…