Тарас Рыбас - Красный снег

Дверь открылась, показалась Калиста Ивановна.

— Вы что-то говорили? — спросила она угодливо.

«Ишь, признавать стала службу», — подумал Вишняков, соображая, что бы ей приказать.

— Говорил… Надо нашлепать одну важную бумажку. Сейчас я не могу сказать какую, — погоди чуток.

Калиста Ивановна скрылась. А он стал ожесточенно тереть лоб, стараясь придумать, какую бумажку написать. Никакие бумажки не шли в голову. Все написано-переписано — помощи трудно ждать.

Вдруг он вспомнил, зачем просил у Пономарева не один, а два паровоза, — один будет приписан к Громкам, а второй можно отправлять на другие станции. Янош, должно быть, успел проверить вагоны, стоящие в Казаринке в тупике. Надо их немедленно загрузить углем и отправить в Тулу, согласно полученной телеграмме.

— Эй, там! — позвал Вишняков.

Он не мог решить для себя, как обращаться к Фофиной крале: по имени и отчеству — велик почет, а без отчества — трудно, поскольку имя какое-то неправославное, — и кричал по-всякому: «Эй!», «Кто там есть?», «Давай сюда!». Калиста Ивановна откликалась на зов.

Дверь бесшумно открылась.

— Напиши такую штуку, — проговорил Вишняков, еще и не видя Калисты Ивановны: — «Харьков, товарищу Артему. Уголь Тулу отправлен. Добыч держим…»

— Добычу, — поправила Калиста Ивановна.

— Давай и так… «Добычу держим. Просим помощи деньгами и материалами. Председатель Казаринского Совета Вишняков».

Калиста Ивановна повторила продиктованное, как это привыкла делать, когда диктовал Феофан Юрьевич.

— Вот так, действуй, — махнул рукой Вишняков.

Но Калиста Ивановна не уходила.

— Еще что? — поднял на нее глаза Вишняков.

— О пожаре не надо?

Измученное лицо перекосилось, как от внезапной боли.

— Желаешь по всем проводам передать, что у нас склады сгорели? — свирепо сдвинув брови, спросил он. — Чтоб сам донской атаман возрадовался? Запрещаю всякие разговоры о пожаре! — стукнул кулаком по столу.

Калисту Ивановну словно ветром выдуло из комнаты. Она никогда не видела, чтоб Вишняков так сердился.

В коридор вошел Сутолов. Впервые за время работы в Совете Калиста Ивановна обрадовалась его приходу. Пусть между собой ругаются. От этих неотесанных грубиянов можно ожидать чего угодно.

Сутолов резким толчком открыл дверь. Вишняков даже вздрогнул, увидев, как он входит, по-бойцовски разведя руки. «Вот кто примется судить меня за пожар», — невесело подумал он, усаживаясь для долгого разговора.

— Здоров, — буркнул Сутолов.

— Здоров.

— Давно приехал?

— Говорили, наверно, — еще затемно.

— Я тоже на Лесной и в Громках был — патрулировали дороги.

— Плохо патрулировали, ежли урядник прошел в поселок, — упрекнул Вишняков.

Сутолов не ожидал упрека. Узнав о пожаре, он сам намеревался упрекать, требовать, а может, и обвинять Вишнякова в «измене делу революции». Ведь кому не известно, что по его приказу шахтеры больше о работе заботятся, чем об обороне? А урядника кто выпустил? А с Фофой кто недавно встречался?

— Что-то не могу понять, об чем говоришь, — задыхаясь от гнева, сказал Сутолов. — Кто-то урядника выпустил, а потом уже он стал ходить на подпал. Кто-то порядки завел, что не поймешь, война или масленица с пирогами на нас движется…

— Известно мне, о ком ты скажешь, — перебил его Вишняков. — Меня назовешь.

— А то кого же?

— Себя ты не назовешь никогда. Не можешь этого сделать.

— Да была бы моя вина! Была бы моя вина, тогда иной разговор! Стелил бы я ковры под Фофины ножки, держал бы варту при оружии, копался бы в шахте, как при мирном времени!.. — Сутолов подскочил к столу, впиваясь горящими глазами в Вишнякова. — Но не могу допустить всего этого, не могу быть изменщиком делу революции!

Вишняков выдержал его взгляд.

— А в каких гимназиях учился ты делу революции, что так здорово его знаешь? — спросил он подчеркнуто спокойно.

— Гимназиев мне не надо! Гимназии — по твоей части! Делу революции не учат, его сердцем берут! А ты где, кому сердце отдал, не знаю… — прошептал он, хватаясь на наган.

Вишняков встал и, стараясь сдержаться, прошелся по комнате. «Пальнет в спину — черт с ним, обоим полегчает…» Он резко повернулся и уперся тяжелым взглядом в Сутолова.

— Брось игрушку!

— Не-е, ты меня не уговоришь! Словам твоим поповским я не поверю!..

— Тогда подержи чуток. Оружие тебе революционной красоты придает.

— Убью, если не замолкнешь!

Сутолов стоял, широко расставив ноги, держа наган в полусогнутой руке. Нижняя губа мелко дрожала, на лбу выступила испарина.

— Давай убивай. Окромя смерти, ничего не заставит меня замолкнуть. Только сделаешь кое-что за меня. Отправишь телеграмму в Тулу. Назначишь начальником в Громки Прокофия Пшеничного. Гаубицу я от Пономарева привез, попросишь Франца Копленигова замок починить. Громки займешь отдельным отрядом. А уголь надо менять на продовольствие. Продотряд создашь. Людям голод угрожает.

Вишняков замолк и отвернулся к окну. Стал разглядывать узорчатые рисунки инея на стекле. Поправил бутылку, в которую стекала тающая на окне наледь. Жизнь всегда была нелегка. Он подумал, что дана она ему в не Великдень, не в Великдень может и оборваться. Обидно только, Сутолов постарается убедить народ, что председатель Совета и в самом деле был против революции.

Что-то он не торопится, этот верный солдат революции…

— Фатеха-персиянина не забудь, — сказал Вишняков не поворачиваясь. — Ему надо добраться домой. Ихний народ от таких, как Фатех, ждет правды о революции.

Вишняков вздрогнул, — загремел наган, брошенный Сутоловым на стол. Сам он сел и сжал голову руками.

— Сейчас надо оставить на шахте одну смену, — продолжал Вишняков, будто не заметив перемены в Сутолове. — А две другие — по отрядам. Так всегда будет — то три, то две, то одна смена. А может, и никогда не придется нашему революционному пароду работать в три смены из-за военной опасности. Работа у него главное, а не война. Война по необходимости. И иногда и то и другое в одно время. Нам никто ни хлеба, ни чугуна, ни пороха взаймы не даст. Все б рады были, чтоб голодная смерть удушила… Старших при нас не будет, а все младшие, мал мала меньше, как у того старшего в сиротском доме, которому в отрочестве положено отцовством заниматься.

Открылась дверь, показалось белое от страха лицо Калисты Ивановны.

— Отправляй телеграмму, — резко сказал ей Вишняков. — Пойди к Пашке, скажи, чтоб в один момент отстукал. А мы тут и без тебя управимся.

Калиста Ивановна с немым изумлением водила глазами — то на стол, где лежал наган, то на Вишнякова, стоящего у окна, то на Сутолова, согнувшегося за столом.

— Живо! Кому сказал! — поторопил Вишняков.

Калиста Ивановна исчезла. В комнате стало так тихо, что было слышно одно хриплое дыхание Сутолова. Вишняков улыбнулся. Подошел к столу и сел па прежнее место. Сутолов не поднимал головы, словно его кто-то придавил. Вишняков взял наган, проверил патроны в барабане — все семь, — вынул один и запрятал в карман.