Энтони О'Нил - Шехерезада

— Если позже выдастся время, — нельзя ли побывать во дворце Статуй? — вставила Шехерезада, — имея в виду другую сказочную выдумку, которой Гарун не нашел подходящей замены.

— Дворец… закрыт, — выдавил он. — Обновляется.

— Ну, тогда при следующем визите, — кивнула она.

Намек одновременно взволновал и устрашил халифа — она намерена вернуться; возможно, думает регулярно наезжать в Багдад.

В зверинце с дикими животными служители продемонстрировали охотничьи навыки ласок, хорьков и волков, после чего разыгралась небольшая драма — белая пятнистая пантера, последнее приобретение Гаруна, не пожелала проснуться, даже когда у нее под носом соблазнительно помахали бараньей ногой. Охранник приблизился к логову, ткнул зверя палкой. Пантера бросилась, вцепилась ему в руку, вырвала кусок мяса. Страж с порванными сухожилиями, обливаясь кровью, шатаясь, исчез за скалой. Взбешенный некомпетентностью служащего, халиф торопливо увлек официальную процессию к клетке рыси.

— Бедняга, — посочувствовала Шехерезада, оглядываясь назад. — Ему своевременно окажут надлежащую помощь?

Вопрос грубоватый, но, как ни странно, Гарун себя почувствовав виноватым, заверив:

— Рану сейчас же осмотрят лучшие врачи.

— Если понадобится, у меня есть свои.

— И у меня есть свои. Лучшие в мире.

— Манка? — уточнила она, видно, пытаясь напомнить о долге.

— Возможно, и он, — подтвердил халиф.

— Хотелось бы отобедать с несчастным смотрителем позже, когда он оправится.

— Постараюсь… не разочаровать царицу, — пообещал Гарун.

И тут же, по-прежнему слыша себя со стороны, почувствовал прилив тревоги. Самый могущественный владыка на свете, не терпящий доже намека на дерзость, растаял перед всемирно известной хитростью женщины из далекого мелкого царства. Винить ее не в чем — характер у нее явно напористый и рискованный. Не менее ясно, чем объясняется его слабость: неуправляемым сладострастием, свойственным многим великим историческим мужам. Только недавно он познакомился по переводам санскритских текстов с потрясающим разнообразием индийского сексуального опыта — поза лягушки, поза козла, кульбит с переворотом, хвост страуса, винт Архимеда. Красноречивые возбуждающие названия почти криком кричат, просят испробовать. Нельзя отрицать, что, возможно, он специально пригласил Шехерезаду в надежде на персональное обучение восточным способам любви.

— Сколько людей живет во дворце? — поинтересовалась она.

— Целая армия.

— Прелестная метафора, хотя я уверена, что повелитель не нуждается в охране.

«Кое от чего можешь спастись только сам», — мысленно согласился Гарун с необъяснимой уверенностью, что вполне можно было бы вслух сказать эту фразу.

«Что происходит — он ей предлагает его соблазнить или самой поддаться соблазну? Чего хочет — вдохнуть аромат ее кожи, покориться пронзительным, как стрелы, взглядам? Обручить ее с городом, который она выдумала? Извиниться перед всем миром? В конечном счете все эти соображения к делу не относятся. Ясно только, что неуверенность усугубляет смятение, смятение лишает сил, вселяя незнакомую слабость. В таких обстоятельствах есть лишь один верный способ взять себя в руки, вновь обрести былое величие — отмахнуться от глупых надежд, бескомпромиссно вернувшись к единственной роли, способной спасти от мальчишеской бестолковости. К роли добродушного умирающего государя, которому остается жить не больше двух лет».

Он себя не обманывал и не жалел целебные мази, гречишные отвары Манки по-прежнему приносили облегчение ненадолго, ликвидируя только временные проблемы. Нет лекарств от тяжелых телесных и душевных болезней, что подтверждало осунувшееся изможденное отражение в зеркалах. Видно, ему вечно суждено было просыпаться в холодном поту, с ноющими костями, желчным комом в горле, испражняться черным как смоль калом. В зимнюю кампанию два года назад он попал в снежную бурю в Таврских горах, отнявшую у него больше жизни, чем халиф осмеливается признаться. Не обращая внимания на самочувствие, в прошлом году он вновь выступил в поход, сражаясь со стотридцатипятитысячной армией под Гераклеей, и византийская стрела скользнула по ребрам. Удалось успешно скрыть ранение от соратников, а потом он с неудовольствием обнаружил, что рана не совсем затянулась, время от времени мокнет; пришлось на нее постоянно накладывать льняные повязки. Огорченный незаживающей раной, Гарун издал эдикт, предписывающий неверным носить отличительные одежды, отчасти гневаясь на безуспешное лечение силами одного из своих главных врачей, христианина Джибраила ибн-Бахтишу, отчасти из-за распространившихся слухов, будто евреи и христиане готовят чудесные снадобья, скрывая их от исламского мира.

Постоянно досаждал хаос в Хорасане, враждующие наследники Абдулла и Мухаммед, считающие дни его жизни, бесчисленные двоедушные и льстивые придворные. Не говоря уж про призраков членов рода Бармаки, преследующих его на каждом шагу. Он не понимал, зачем их уничтожил и действительно ли подозревал, и поэтому старался убедить себя, будто они готовят шиитский бунт? Или, что теперь казалось более вероятным, он сделал это чисто из зависти к их богатству и авторитету. На его царствование легло кровавое пятно, тишину опочивальни нарушают горькие рыдания. Некогда откровенный, неподдельно честный, Гарун лицемерно убаюкивал семью Бармаки, внушая им обманчивое ощущение безопасности, и сам заразился притворством, навсегда сбившись с прямого пути. Даже когда он пытался себя заверить, что без них ему лучше, их отсутствие вспоминалось тысячи раз: ведь теперь никто не посоветует, как избежать несправедливости, никто невзначай не смягчит его нрава, не убережет от заблуждений, ни у кого нет административного таланта и смелости для перестройки мечети аль-Мансура… При жизни Джафар аль-Бармаки был его тенью и остался ею после смерти. В одной метафорической сказке Шехерезады рассказывается о злобном карлике Шайбаре, убившем железной дубинкой царя за мстительный замысел против царевича. Этот самый Шайбар — волосатый, рычащий, размахивающий дубинкой, — является в страшных снах, от которых халифа не могут избавить лучшие лекари. Толкователь снов аль-Хаким ибн-Муса с легкостью разгадал повторяющиеся кошмары с узловатой костлявой рукой, призывно машущей из взбухшей красной земли: «Думаю, это не что иное, как указание на место твоей смерти, о повелитель», — но про дерзкого символического Шайбара ничего не сказал, опасаясь даже беглого намека на Бармаки.

В глубоком раскаянии Гарун пришел к выводу, что перестал быть самим собой. До своего исчезновения самый смелый придворный поэт, ангел смерти, Абуль-Атыйя [28] Абуль-Атыйя — известный поэт X в. , ушедший в аскеты, сказал лучше всех: «Когда мир исчезает в душе и приходят заботы, радостно только плыть по течению от одного наслажденья к другому». Поэтому халиф старался ни о чем не думать, даже о собственной смерти, наслаждаясь девушками в гареме, пиршествами, охотой, скачками, наряжая Багдад в фантастические одежды, мечтая о невозможном соитии с женой другого государя.