Лев Кукуев - Море в ладонях

— Ну что вы, Варвара Семеновна, что вы! Я зашла попроведать вас, как женщина с женщиной поделиться…

— Поделиться? — чуть слышно повторила Варвара Семеновна.

Увидев впервые столь высокую гостью в своей квартире, она искренне обрадовалась, а теперь окончательно расстроилась. Не было и не будет ничего общего у них. И за кого ее принимают?

Чай остыл. Тамара Степановна пододвинула снова прибор и вялым движением ложечки стала гонять плоды клубники по дну стакана. Милицейский свисток за окном напомнил, что не в положенном месте перешел кто-то улицу. Казалось, мысли хозяйки загадочным образом передались и Тамаре Степановне. И тут вновь хватил больной зуб. Тамара Степановна побледнела, прижала ладонью щеку. Варвара Семеновна обеспокоенно встала:

— Я дам аспирин?

— Нет, нет! Спасибо. Я пойду…

На лестнице встретился Игорь Петровский. Шагал через ступень. В руках нес папку — видимо, рукопись. Наверняка спешил к Варваре Семеновне. На мгновение Игорь оторопел, отступил в угол площадки. Пропуская Тамару Степановну, раскланялся. Он, бесспорно, успел заметить, откуда вышла она, и ей стало от этого неприятно, хотя раньше всегда относилась благосклонно к этому вежливому молодому человеку.

На улице Тамара Степановна не свернула в сторону дома, а направилась в спецполиклинику.

Зуб она вырвала, спала спокойно. Утром, перебирая в памяти вчерашнее, спросила, что ей нужно от Помяловской и от Варвары Семеновны. Собственный вывод вначале встревожил, но тут же она оправдала себя: в Москве на беседе могли спросить, где доказательства вины ее мужа. Все поведение — вот доказательство. Она и без посторонней помощи докажет это.

С утренней почтой пришло письмо из редакции. Ее просили выступить на страницах воскресной газеты со статьей о моральном облике молодого человека и о девичьей чести. Но не это взволновало ее — статью она сделает. Буква «Р» западала в тексте и пропечатывалась так же бледно, как в анонимках. Значит, ее «доброжелатель» сидит в редакции! Только этого не хватало. Теперь разнесется звон на весь город.

Очередную статью Ершов все же «пробил» в краевой газете. Он прямо спрашивал проектировщиков: все ли продумано, чтобы не загубить Байнур? Большего он не требовал. Но статья получилась острой и полемической. Ее перепечатала одна из центральных газет.

Через три дня ему позвонили из местной редакции:

— Тут писем десятка два скопилось, зашли бы…

И еще через день, через два — все те же звонки.

Но, как оказалось поздней, письма слали не только в редакцию. Их немало скопилось в крайкоме, в крайисполкоме.

Под вечер Ершов зашел к редактору газеты. Тот только что возвратился из райкома. Настроение против обычного не ахти.

— Ты чего такой хмурый сегодня? — спросил Ершов.

— С вами, писателями, будешь хмурый… Вольные художники…

— Не признаю я вольных художников. Во всем мы вольны, за исключением одного, — писать ложь. Врезали, что ли? Чего молчишь?!

— Врезать не врезали, но, кажется, скоро врежут.

Редактор поднял подслеповатые глаза. Снял очки, протер их и вновь водрузил на вздернутый маленький нос:

— Сегодня бюро. Черт меня дернул утром зайти к Ушакову, спросить: нужен ли буду. А у него Мокеев. Кивнул Ушаков мне на стул, Мокеева спрашивает:

— Статью академика Трофимова читали?

— Читал, — отвечает.

— А «Литературку»?

— Читал…

— И Ершова читали?

— Читал, Виталий Сергеевич. Но это же все…

— Может, редактор нашей газеты не жалует вас, не печатает?! Ершову отдал всю газету?!

В общем Мокеев ушел с мокрым лбом. А мне на бюро было велено остаться. Вот где давали так давали!

Ершов возмутился:

— Тебе, что ли?!

— Да нет, Лылову… За хлеб, за сброс воды из Бирюсинского водохранилища в период нереста, за зажим критики… При Бессонове и то редко кому так вкалывали. Лылов туда, сюда. Да где там! Ему пример за примером, факт за фактом.

— Жалеешь Лылова? — съязвил Ершов.

— Лылова? Ты что?! Лылов прикипел к месту, что к самовару дурная накипь. Как же расстаться с машиной, лечебными, дачей, с окладом?.. Дал по нему Ушаков. В два счета всю спесь выбил. В общем, с Лыловым понятно…

Этим «в общем», редактор всегда подводил черту, когда высказывал мысль до конца.

— И еще…

— Что еще? — спросил Ершов.

— Очередное бюро на химкомбинате… Там план завалили… Вначале я тоже решил, что ослышался. Помощник спрашивает: как на химкомбинате? А так, как Сергей Миронович умел выезжать и советоваться. Помощник не понял: какой Сергей Миронович? Впервые за целый день все рассмеялись… В общем, бюро проходить будет совместно с руководящим партийным активом химкомбината. Приглашаются руководители и секретари парткомов машиностроительного, алюминиевого и еще нескольких крупных заводов и комбинатов. Неделя на подготовку…

— Слушай, редактор, а это неплохо! — сказал Ершов. — Воскресить традиции Кирова?! Ей-богу, не плохо! Ну, а насчет статьи не печалься. Вколют, так обоим. Вдвоем легче. Друг другу в подол и поплачемся! — И он рассмеялся.

Дома Ершова ждало письмо из Москвы, от Платонова. Кузьма Петрович выступил на кворуме ученых Новосибирска, затем в Москве. Писал, что готовит большую статью, под которой подпишутся чуть ли не двадцать академиков и даже вице-президент Академии наук…

И трудно сказать, что больше: удивление или раздражение вызвала статья Мокеева, адресованная Ершову и озаглавленная: «Развеем облако над Байнуром!» Статья печаталась с продолжением в двух номерах газеты. В конце Мокеев писал:

«Срок пуска Еловского целлюлозного завода срывается… Несомненно, если бы не развернутая против его строительства кампания, которая, кстати сказать, получила поддержку и одобрение в печати США и других капиталистических стран, этот завод был бы введен в эксплуатацию в установленные правительством сроки…»

И далее:

«Ввод в эксплуатацию Еловского завода значительно увеличит объем производства целлюлозной продукции в СССР, повысит уровень потребления этой продукции на душу населения и позволит Советскому Союзу, помимо внутреннего потребления, выйти по этому виду продукции на мировой рынок, нанести сокрушительный удар по монополии США в области производства целлюлозы для сверхпрочного корда…»

Не думал того Мокеев, что сам сослужил немалую услугу Гарри Кларку, который потрясал его статьей на заседании американских промышленников.

Отшвырнув газету, Ершов задохнулся от гнева и не потому, что Мокеев пытался «долбить» его, Платонова, Дробова, а потому, что там, где-то в Москве, дважды создавались комиссии по рассмотрению байнурской проблемы и дважды эти комиссии возглавлялись не кем иным, как Крупениным — инициатором строительства Еловского завода.