Соломон Марвич - Сыновья идут дальше

А что, если бы царь не поссорился с Думой, приехал бы запросто в Таврический дворец и поговорил с депутатами, уступил бы в очень важном, может быть, и обошлось бы? Сербиянинов огляделся вокруг, вздохнул и решил, что нет, не обошлось бы. Столько, оказывается, народа ждало таких дней, что мирно уладить все это было бы невозможно. В какой-нибудь час восставшие завладели дворцом. Солдаты отказались пойти против них, и все рухнуло.

Рабочие — такие же, как у него на Устьевском, — солдаты, студенты, девицы. И опять удивило генерала, что рабочие одеты по-праздничному, — не жалеют для таких дней. Уж он-то знал, как берегут рабочие добротную одежду. Никакой силой их теперь отсюда не выгнать. Двое протягивают веревку между колоннами и прикрепляют к ней полотнище. И здешний служитель, одетый в куртку, обшитую серебряными галунами, помогает им.

Вдруг Дунина, конвоиров, Сербиянинова с силой оттеснили в сторону. Послышался пронзительный крик, перекрывший глухой и грозный шум.

— Не трогайте его! Не прикасайтесь! Он арестован… В руки закона отдать! В руки закона! Товарищи, не оскверняйте себя насилием.

Кричал студент в очках. Рядом с ним стоял человек высокого роста, в черном пальто, очень бледный, с блуждающими глазами, с трясущейся челюстью — министр внутренних дел, самый ненавистный из всех царских министров.

— Насилие? — послышался чей-то голос. — А то, что он городовиков за пулеметы сажал? Это как? Насилие? Или мирный поступок?

Голос был четкий, спокойный. Глухой шум сменился смехом, но недобрым.

Студент повторял одно и то же:

— В руки закона! В руки закона! Не унижайте себя расправой. Он сам отдался в руки закона.

Студент беспорядочно размахивал огромным револьвером, отнятым у городового, и было видно, что впервые он держит оружие.

— Сам отдался? — повторил Воробьев, пристально посмотрев на студента. — Для него это спокойней, чем дома сидеть. Из дома могли и на фонарь потащить.

Студент удивленно вскинул бровями — такая мысль для него, видимо, была новой.

У дверей в коридор пришлось задержаться. Воробьев взглянул на столик и оживился.

— Родион Степаныч! Здесь?

За столом сидел Буров, не успевший еще побриться после тюрьмы. Он ответил спокойно, словно вчера только видел Воробьева:

— Здорово, Федор Терентьич. Зачем ты тут? А-а…

Буров заметил Сербиянинова, генерал отвел глаза.

На маленьком столе было сложено много газет, брошюр и листовок.

— Погоди немного, Федор Терентьич, тут один вопрос не можем разрешить. — В глазах Бурова зажглись искорки насмешки. — А там с тобой поговорю.

Возле Бурова стоял небольшой стройный человек лет сорока, с закрученными кверху усиками, в отличном костюме. Он говорил вежливо, но не мог потушить в глазах ненависть, с которой смотрел на Бурова.

— Вы должны отдать себе отчет в том, что вот эти столики, — два пальца вышли из-за борта жилета и брезгливо показали на газеты и листовки, — такое дикое скопище, — чуть заметный кивок в сторону толпы, — нарушают нашу работу комитета Государственной думы.

— Она и без того нарушена. Жаловаться не на кого.

— Нарушена только по этой причине. Вы захватили наше помещение. Судите сами, насколько это законно.

— Так ведь и вы нарушили присягу обожаемому монарху. — Буров чуточку улыбнулся. — Тоже не по закону?

— Есть законы и законы.

— Одним выгодные, другим — нет. — У Бурова, всегда серьезного и сосредоточенного, скупого на слова, было сейчас задорное настроение.

— Я не собираюсь спорить с вами на политические темы. — Человек в отличном костюме побледнел. — Мы отвели вам известное помещение. Следует держаться в границах.

— Движение растет и растет. Какие уж тут границы!

— Вы отнимаете у нас комнату за комнатой. Мы должны помещаться бог знает где. На задворках дворца. Мы пришли в этот дворец представителями народа. А это кто? — опять едва заметный кивок назад.

— Представители народа, — серьезно ответил Буров. — Самые настоящие представители.

— Вы весьма любезно изволили уравнять нас…

— Нет, гражданин Шульгин, не равняю, никак не равняю. Помню, как мы по рабочей курии в Думу выбирали. С утра ждали в прихожей, пока выйдет губернатор. Мы миллионы голосов могли тогда собрать. А миллионам этим выхода не давали. Да вы все знаете не хуже меня всю механику. Если бы уравняли нас тогда, то вы бы тут никогда не заседали, гражданин Шульгин.

А тот словно и не слышал Бурова.

— Вернемся к помещениям. Проявите умеренность. Перенесите куда-нибудь вашу деятельность.

— А вот спросите представителей народа. Спросите, считают ли они себя скопищем. Они уж вам ответят.

Шульгин молча повернулся на каблуках и ушел в коридор.

Воробьев подмигнул Бурову:

— Страсть не любят хозяева уходить. Всюду одно… Вот и у нас так.

Но мысли Бурова были в этот момент где-то далеко. Он не сразу ответил:

— Не любят уходить, говоришь? Да, серьезные дела начинаются. Здесь это особенно чувствуется.

Сербиянинов все смотрел в сторону.

— Не забудь зайти ко мне, когда освободишься. Тут… я вам кое-что приготовлю.

Сербиянинов с конвоирами прошел по коридору. Они остановились у двери с матовыми стеклами. Вышел дежурный офицер.

— Кого доставили? — недовольно спросил он. — Почему всех сюда и сюда везут?

— У себя держать не хотели.

— Где это у себя?

— В заводе. На Устьевском.

— Нелепость! Скоро со всех городов сюда повезут. Здесь не тюрьма, понимаете вы. Да, может быть, и не нужна в данном случае тюрьма. Обязательно надо за шиворот. Как у Глеба Успенского. Все лезут в красные будочники.

— Вы разберитесь. Может, за нашим генералом и есть что-нибудь такое, — настаивал Воробьев.

Настаивал он не очень решительно, потому что немного смутился и даже оробел.

В широком и светлом помещении, которое называли министерским павильоном, — Воробьев успел заглянуть в открытую дверь, — было что-то особое. На улицах бурное оживление. Толпы и толпы идут к Таврическому дворцу. Родион верно сказал — «какие уж тут границы». А за дверью с матовым стеклом удивительно спокойно, и офицер пренебрежительно говорит с ним, Воробьевым, которого послал сюда огромный Устьевский завод. А что, если вдруг схлынет это волнение на улицах столицы — и опустеет дворец, и отпустят тех, кого доставили в министерский павильон?

Мысль была смутная, но тревожащая. Спустя короткое время она стала отчетливой и выражалась так: «Чья возьмет?»

— А эти солдаты? — спросил офицер.

Воробьев не сразу понял.

— Конвой? Тоже с завода?

— Н-нет… — Воробьев несколько растерялся. — Не от нас. Мы по дороге взяли.

— Черт знает что! Берете откуда-то солдат, везете с собой. Дикий беспорядок.

Сербиянинов стоял тут же и слушал. Но это, оказалось, не так страшно. Он многое передумал, сидя в машине, как думают в последний час жизни. Офицер держится прилично по отношению к нему, даже козырнул, а на этих прикрикнул.