Григорий Терещенко - Медсанбат

«Снегирева тоже, наверное, ждет шпалу в петлицы, — подумал Шевченко. — Хорошо занимается, как-то притихла, присмирела».

После занятий взвод возвращается в лагерь. Наступают часы самоподготовки. Девушек встречает Миля Абрамовна, пожилая женщина, как все считали, хотя ей не было и сорока. Волосы уже начали седеть, возле глаз появились маленькие лучистые морщинки. Она радостная, оживленная. В рунах — пачка писем.

— Шайхутдинова Рая, тебе письмо! — объявляет Миля Абрамовна.

— Ба, ба, ба! — Рая прижимает конверт к груди.

— И тебе, Лебедь!

— А вы, Миля Абрамовна, получили? — разом спрашивают девчата. Все знают: ее муж на фронте, девочки в эвакуации...

Шевченко улегся, поверх одеяла накинул шинель. Как ни старался, уснуть не мог. Фрося Лютик еще находится в самовольной отлучке. А ведь она и после расформирования сводного взвода останется в его подчинении. Когда придут машины, она будет сопровождать раненых в медсанбат.

В палатке зябко. Командирская землянка еще только строится. Прислушивался к шагам, хотя, как только возвратится Лютик, к нему придут и доложат. Отчетливо доносился ночной шум сосен, да где-то совсем рядом изредка кричал филин.

Мысли перенеслись туда, на фронт. Все-таки можно остановить фрицев. Вон под Ельней наши части колотят немцев.

Послышались шаги. Нет, не сюда, в соседнюю палатку. Наверное, Горяинов пошел к Уралову играть в шахматы. Так и есть. Зажгли керосинку. Ну, теперь просидят до трех часов ночи.

— Шахматы, — говорил Горяинов, — отличное средство для умственного развития.

Борис Николаевич Уралов был назначен в батальоне финансистом. Но сейчас он по совместительству исполнял еще две должности — начальника штаба и комиссара батальона.

Начал накрапывать дождик. Павел задумался. После разговора с Ураловым он поставил перед собой неразрешимый вопрос: «Как дальше обучать девушек?» Перед его глазами горько поджатые губы, которые как бы говорили: «Женщины мы! Женщины!» Может, и не нужна им эта шагистика, броски, противогазы, штыковые бои, стрельба. Медики ведь они. Только его подчиненные сестры и санитарки будут сопровождать раненых на машинах. Медсанбат в двух-пяти километрах от передовой. Все может случиться.

Он поднялся и направился в землянку, где жили девушки. Его встретила у порога дежурная Аленка Шубина, вполголоса отрапортовала.

— Не вернулась Лютик? — шепотом осведомился Шевченко и попросил разрешения зайти. Шубина даже удивилась. Комаревич никогда не просит разрешения, ходит в любое время.

В землянке тесно, но прибрано. Обмундирование лежит в головах на специальных лежках. На всю ширину пар разостлана солома. Вместо подушек — вещевые мешки. Пахло сыростью. Кто-то из девушек, кажется, Наталья Трикоз, говорила во сне. Ася Плаксина чмокала губами. Возле железной бочки, приспособленной под печку, сушились разные девичьи принадлежности. Шевченко нахмурился и поспешил уйти из землянки. Уж не уехала ли Лютик к себе домой, в Свердловск? Тут ведь совсем рядом. У входа столкнулся с Комаревичем.

— Не могу я тут, товарищ лейтенант! Ну их к ляду, этих девок! Она где-нибудь ходит, а ее жди. Правду говорю, что вы на меня так смотрите? Правда, чистая правда. А мне, значит, жди! Че, я нянька им? Я младший командир! А ночью хоть не заходи. Все свое разбросают, шинельками прикроются. Шинелька, сами убедились, не одеяло, сползает. Глянешь, значит, а у одной колено светится, у другой грудь открыта...

— А вы не смотрите.

— Не смотрите... А глаза-то у меня, значит, для чего? Черную повязку на них не наденешь. Дойду до командира дивизии, рядовым попрошусь.

— А вы думаете, я сюда просился?

— Вы — другое дело. Ну че, мне ждать эту?

— Ну и выражаетесь вы, товарищ сержант.

— Я вещи, значит, своими именами называю, — он стал хрустеть пальцами.

— Будем ждать, товарищ сержант, такая уж наша доля. Днем я дам вам возможность отоспаться.

Еще темно, но ветер, как обычно бывает перед рассветом, стих.

Павел вернулся в свою палатку, прилег на жесткий топчан. Думал о Фросе Лютик. Чего же она добровольно пошла в армию, если уже в первые дни службы начала бегать в самоволки? Трудно служить? А кому сейчас легко? А в тылу? Правда, в глубоком тылу никто в тебя не целится, бомбы не падают на голову, только в этом, пожалуй, разница.

Мысли вернули его в родное село Хоромы. Название село получило от больших рубленых домов. Там что ни дом — то хоромы, один другого лучше. Большинство пятистенные. Кругом лес.

Село лет семьдесят назад обосновали безземельные полтавцы. Корчевали лес, сажали картофель, сеяли просо и пшеницу. Сплавляли плотами лес по Снови, а дальше по Десне до Чернигова...

Постепенно мысли затуманились пеленой сна... Мать собирается в поле, отец в медпункт. В саду уже яблоки поспели. Появилась мать в мягких сапожках, с лукошком, в нем яблоки с янтарным блеском. Мать дает отцу два яблоко, а ему три: «Одно съем сам, а два отдам Алене Шубиной», — думает Павел.

Потом отец подал ему книгу, в кожаном переплете, с золотым тиснением на корешке. Стал листать, картинок нет, и буквы какие-то чужие, непонятные. «Может, латынь? — удивляется Павел. — Зачем мне такая книга, по-латыни я же не могу читать».

Возле Павла оказался одноклассник Иван Кукса.

— Ты чего в военное училище подался? — говорит он. — Дурак! Теперь двадцать пять лет придется в армии трубить!

— Почему? — переспросил Павел. — Чтоб лучше научиться бить немцев. Гитлер — это война!

Павел проснулся. К чему это яблоки приснились? И книга. Где он видел такую книгу? Кажется, у врача, что приезжал гостить к отцу. Да, трудная служба у медиков. И особенно в селе.

Отец у него был, как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он и пахал, и сеял. Правда, дед его говорил, что у отца сноровка не та. А чего не та? Разве на сенокосе или в поле отставал от кого-нибудь? Сельский фельдшер — и терапевт, и хирург, и педиатр, и гинеколог. К специалистам на консультацию не пошлешь: один он на все село. Крестьяне распорядок работы медпункта не признавали. Пробрал понос ребенка — до утра ждать не станут. Среди ночи идут к фельдшеру и стучат в окно:

— Никитич! Умирает дитя, помоги!

Отец чемоданчик в руки, спешит «спасать» дитя. А в благодарность хозяин на стол поллитровку самогона поставит да кусок сала порежет. И так почти каждый день...

Павел сбросил с себя шинель, одеяло. Бр-р! На дворе светло и холодно, в соседней палатке громко разговаривали. «Что это они с утра пораньше за шахматы сели? Постой, разговор касается меня, действий командования сводным взводом»:

— Ты не упрекай Шевченко, — говорил Уралов. — На фронт ведь девушек готовит.

«Странно. Вчера Уралов сам говорил мне, что девушки жалуются».