Григорий Тютюнник - Водоворот

— Не реви, старуха, все равно твоего мальчонку на сортировочной отобрали бы и в детский дом определили.

Нет, в детский дом Тадик не попал. Он долго блуждал по тайге, пока его, обмороженного и ослабевшего, не подобрали охотники. Отпоили горячим чаем, завернули в собачьи шкуры и повезли в поселок. Весной он отошел, и его стали брать на охоту. Тадик изучил повадки зверей, умел их свежевать и мастерски снимать шкуру, метко стрелял. Он был замкнутый: никто никогда не слыхал от него жалоб на суровую судьбу, на тяжелую жизнь, никому он не рассказывал о своих родителях. Одно только ясно подметили охотники — его необыкновенную жестокость. В пятнадцать лет он был сильным, ловким, хитрым, и охотники побаивались его.

Однажды зимой Тадик сбежал из поселка. С этого времени началась его воровская жизнь. Он бродил по Кавказу и Крыму, якшался с преступниками, шатался по армянским базарам и ярмаркам, занимался перепродажей краденых товаров, водился с контрабандистами и в конце концов попал в тюрьму. Отбыв срок, Тадик вышел из тюрьмы двадцатичетырехлетним волком и под чужим именем, с наганом в кармане, отправился в родные края, на Украину. В конце весны 1941 года он тайно приехал в Зиньковский район, скрывался в лесах под Трояновкой и лунными ночами, забравшись на Бееву гору, ощупывал взором окутанную серебристой дымкой долину. В ту ночь, когда Гнат возвращался с хуторов, Тадик подкараулил его в трояиовском яру. Решил стрелять в грудь, но было довольно темно, и он, чтобы не промазать, пропустил Гната вперед, дав ему возможность подняться на холм. Теперь Тадику хорошо были видны конь и всадник. Он выстрелил подряд три раза, но всадник не упал с коня. Тадик понял, что промахнулся, и бросился бежать к Диканьским лесам. В Полтаве сел на поезд и стал пробираться к границе Западной Украины. По Западной Украине прошатался до начала войны. И едва эта территория была захвачена немцами, отправился в Трояновку, чтобы отомстить за отца.

Не успели еще немцы расквартироваться, как Тадик подыскал хату под управу и велел навести там лоск. Полицаи пригнали женщин и заставили их выскрести до блеска полы. Когда все было прибрано, выметено и вычищено, Гошка отрапортовал, что все готово.

— Что именно «готово»?

— Чисто.

— А роменские рушники повесили? А портрет великого фюрера повесили?

— Нет.

— Достань рушники и портрет, иначе не приму управу.

Гошка треснулся башкой о дверной косяк и вылетел вон. После его ухода в хате еще долго стоял самогонный дух, и Тадик, чтобы не задохнуться, ногой отворил двери и крикнул:

— Погодите, шакалы, я с вас десять шкур спущу!

Через три дня Тадик впервые собрал своих подчиненных в управе. Он сидел за столом в черном выглаженном костюме, отобранном у Трояновского учителя. Гошка красовался в своих широких, как юбка, галифе и румынском мундире, который он стащил в немецком обозе. Мундир был ему узок и короток, от него вспухала шея, резало под мышками и спирало дыхание. Когда Гошка шевелился, швы трещали. Медвежьи лапы его были зажаты, как тисками, в новые юфтевые сапоги. Гошка переступал с ноги на ногу, морщился, и сапоги скрипели, как полозья по снегу в морозный день.

Рядом с Гошкой стоял Андрий Джмелик в сером пиджачке и серых брючках, манишка вышита черным берестовым листом. Северин, опершись грудью на дуло винтовки, лукаво щурил глаза на роменские рушники и на портрет Гитлера.

«Такой как глянет — сразу икота нападет. Здорово похож на того лекаря, что когда-то мне клизму ставил,— усмехнулся Северин и подмигнул фюреру: — Что ж, послужим и тебе. Поглядим, что из этого выйдет».

Тадик заметил усмешку Северина, и рот его искривила недовольная гримаса.

— Я не люблю дважды повторять свои слова,— начал Тадик.— За всякое непослушание бью по морде. Тех, что будут сомневаться или крутить хвостом,— к стенке и пулю в рот. Сегодня мы пойдем потрошить семьи совпартактива. Пускай знает всякая сволочь, что настал новый порядок. При встречах с немецкими солдатами и офицерами — отдавать честь, вытянув правую руку так, как я вас учил. Марш.

Тадик вышел во двор и приказал своей охране следовать позади себя на расстоянии пяти шагов. Сельской улицей шли в грозном молчанье. С людьми не здоровались.

— Уж сегодня чья-то душа преставится,— говорили женщины, выглядывая из-за плетней.

— И то правда. Живьем шкуру будут сдирать.

— Ничего, дождутся. Придет и на них погибель.

Озябшие вербы гнулись над холодными водами, тихо, как слезы, роняли желтые листья. «Ой, плыви, плыви, вербный листочек, да в тихий Дунай, а где ж милый ходит, где мой братец бродит? Может, они знают, как тут нас карают да в сырую землю живьем зарывают?..» А небо в воде меняется, мутнеет, становится синим; кружит вербный листочек, и несет его бог весть куда. Конопляным духом тянет с берегов, сухой ботвой шелестит картофель, грустно кивают буйными головами подсолнухи. Кто ж их растил и кому они будут в радость? Лопаются от мороза капустные кочаны, и летят стаями птицы, летят и не возвращаются. На холме возле Беевой горы Тадик остановился, снял с головы шляпу.

— Оставьте меня одного и ждите возле ручья.

Сел на высушенный ветрами кустик полыни, закрыл лицо. Потом вздрогнул, будто от холода, положил шляпу на траву и, отбросив пальцами длинные волосы, падавшие на глаза, с тоской глянул на долину. Губы тихо шевелились, лицо побледнело: он увидел родной двор. Вон стоит их дом. Только крыша теперь не зеленая, а красная, конюшни осели, вросли в землю. А прежде казались дворцами, и, когда он смотрел на стаи садившихся на крышу голубей, картузик падал с головы и жестяный конек, вертевшийся на крыше, рвался высоко в небо. Сада, что еще отец сажал, нет больше. Нет и тех дубов, что шелестели на ветру и скрипели черными сучьями в долгие зимние вечера, качались под грозами и стреляли бронзовыми желудями в пожухлые осенние травы.

— Э, еще не перевелся наш род,— шепчет Тадик.— Вот еще один пришел праведный суд творить.

Глаза его затуманиваются, пальцы сжимаются в кулаки: все уничтожено, разорено, разграблено. Нет добра. Прахом пошло. Стоят одни каменные стены, да и там, верно, немцы хозяйничают.

«Ничего, придет и мой час. Еще моя звезда с неба не сорвалась».

А вон ставок. В нем когда-то водились караси и так смачно пахли на сковороде, когда, бывало, мать изжарит их и поставит на круглый стол. Батько вытрет усы, подмигнет Тадику: «А ну, сынок, похрусти карасьим хвостиком, чтоб за тобой богатые невесты бегали».

Вокруг ставка — густым венком вербы. Уцелели. Только тогда они были тоненькие, стройные, а теперь толстые, кривые, в рыжих дуплах.

Тадик поднялся и пошел к полицаям.

— Что-то наш староста носом крутит. Может, мы службу плохо несем? — забеспокоился Гошка.