Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Бол пришел без своего вечного кукурузного початка — барометра его настроения, этого гневного кистеня, наказующей полицейской дубинки, магического жезла власти.

Они прошествовали к столику. Бол выступал воплощением грубой нетерпеливой силы. Чарли Экстейн шел пружинистой походкой атлета и держался не так нагло, даже с какой-то учтивостью. Он был выше Бола и стройнее. Утонченность его манер и мягкость движений более подходили бы ему как штатскому лицу, чем сейчас, когда он находился при исполнении служебных обязанностей, — форма придавала Чарли Экстейну какую-то мрачную силу, будто долг повелевал ему забыть про улыбку, которая так охотно появлялась у него на лице в свободное от службы время.

Мадзополус, прекрасно изучивший каждое лицо в городе, давно сбросил со счетов Экстейна, как личность излишне мягкую и, следовательно, слабую. Однако Мадзополус знал, что, когда этот парень не один, а с Болом, он и сам вдруг принимает грозный вид, будто ему передается от того духовная и физическая сила. Экстейна явно удовлетворяла роль тени при своем обожаемом герое.

Это был недостаток Экстейна, о котором так сожалели доктор Вреде, Мэйми Ван Камп, сам начальник полиции, старший констебль Бильон, в свое время горячо надеявшийся, что этот молодой констебль не подпадет под влияние Бола, а, наоборот, послужит тому противовесом, и даже его преподобие, которого восхищало в Экстейне все то, что, по мнению пастора, и составляло духовное и телесное совершенство личности.

А Экстейн оказался человеком без характера.

Мадзополус украдкой следил за Болом, пока они оба отвечали на приветствия знакомых и усаживались за столик в квадрате яркого солнечного света у самого окна.

В кафе повеяло страстью, когда Анна-Мария вышла из-за стойки и направилась к их столику, чтобы принять заказ. Она умела «пройтись». Она двигалась по земле не ногами, а всем телом. Она приблизилась к Болу с чисто животной непосредственностью, будто подобное просто потянулось к подобному, будто одно по всем статьям подходит к другому и поэтому естественно к нему тянется. Весь вопрос в теле, вся ценность в крови, а разум просто отражает сладострастие… Если Бола сравнить с охотником, Экстейн был подобен покорно идущей у ноги собаке, пусть тоже полной своих страстей, но только носящей добычу и не смеющей притронуться к ней без разрешения.

Бол специально занял столик у самого окна. Он предпочитал находиться подальше от ушей Мадзополуса. Бол намеревался назначить свидание Анне-Марии. Он знал, что эта увертюра придется греку не по душе. Это не смущало его. Он не боялся лавочника. Только этого не хватало! Не в этом дело. Он вообще никого не боялся. И все-таки он помнил и не хотел бы увидеть снова, как зеленые кошачьи глаза грека округлятся, а зрачки сузятся и станут сразу холодными и чужими, как это уже было однажды, когда он чем-то досадил Мадзополусу. Он это хорошо помнит — в то утро он решил блеснуть своими мускулами и легонько оттолкнул грека в сторону, потому что тот мешал ему взяться за мешок, который он нацелился поднять…

Каждый шаг, который Анна-Мария делала, направляясь к их столику, волновал Бола, будто она ступала своими нежными ножками не по полу кафе, а ему, Болу, по животу.

У нее была фигура, способная свести с ума юношу и взволновать старца, уставшего от затянувшегося сожительства со своей бесстрастной половиной. Она пленяла и еще одним: в ней был какой-то намек на примесь чужой крови, сообщавшей Анне-Марии неуловимую пикантность. Было ли это плодом воображения или фактом? Белые дамы Бракплатца были убеждены, что она «цветная». Люди пожилые в целом соглашались, в общем же степень уверенности насчет того, что она смешанной крови, оказывалась прямо пропорциональной возрасту судивших мужчин: мало кто из лиц в возрасте до сорока был так уж уверен; те, кто не достиг тридцати, вообще не думали об этом. Она дичь, на которую разрешена охота. У нее сочные уста и прекрасные зубы. Чуть-чуть раскосые глаза. Она была чуть полновата для классического типа красоты. Когда она двигалась, трепет ее внушительного бюста и волнение округлых бедер разжигали огонь в груди мужского населения Бракплатца. Она была стихом из Песни Песней Соломоновых.

Анна-Мария приехала сюда всего два года назад. Она мало говорила о своем прошлом, но кое-что удалось узнать. Старый Гетцер, прослышав, что в город прибыла молодая леди с именем, частым в их роду, поспешил к ней с расспросами, отыскивая родовые связи и фамильное сходство. Но ничего не нашел. «Ах, мистер Гетцер, — кокетливо заметила она, — наши родственные связи, должно быть, уходят в глубь веков — так далеко, что даже вы не можете их припомнить…» И она рассмеялась, чуть не ткнувшись колыхавшейся от хохота грудью в его благолепную физиономию. Он покачал головой и исполнился к ней презрения, и когда он заходил теперь в кафе-кондитерскую выпить чашечку кофе, что вообще случалось крайне редко, то внимательно следил за каждым ее движением, опасаясь какой-нибудь новой бестактности.

Поглаживая бородку, он наказывал ее осуждающими взглядами. Он чесал за ухом и поражался, как это бог с его мудростью нарек столь честным именем эту Иезавель, эту кокотку с сердцем черным, как и брови ее, глазами карими, а не голубыми, какие должны быть у женщины, носящей такое имя.

Анна-Мария прекрасно сознавала, что ее происхождение многим не дает покоя, не только старому Гетцеру. Ее это ничуть не заботило. Сама она не верила, что у нее в жилах течет смешанная кровь. Хотя кто знает? Она получала мстительное удовлетворение, возбуждая в мужчинах инстинкт, и влекла их к себе только для того, чтобы, воспламенив, отвергнуть.

Она не давала им пальцем шевельнуть. Один Бол составлял исключение. Он был просто невозможен в своих ухаживаниях. Но даже он не осмеливался преступить общественные приличия. Он высказывал свое восхищение, но остерегался в открытую назначать ей свидания. В конце концов Анна-Мария не какая-нибудь захватанная книжка, которую передают из-под полы из рук в руки.

Сегодня, когда Бол заказывал мясо-ассорти на рашпере и молочный коктейль, он смотрел на нее, как охотник на дичь. Она приняла заказ внешне безразлично, хотя их глаза и жесты вели немой разговор о любви.

Мадзополусу все это было далеко не безразлично. Но он и на этот раз не стал бы им мешать, если б дело касалось по-прежнему только Анны-Марии и Бола. Но сегодня Мадзополусу была нужна другая информация. И подавать он пошел сам, собственной персоной.

— Я слышал, вас вызвали из отпуска, — начал он, ставя на столик полные тарелки.