Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

— Момберг заболел, — промычал Бол, принимаясь за мясо.

— Бильон сказал мне, что он отзывает вас на день раньше.

— Да, — резко ответил Бол и промычал: — И нельзя ли оставить человека в покое?

Когда Мадзополус отошел, Бол помахал вилкой в сторону Анны-Марии. В отместку греку она наливала в стакан Бола одни сливки, да еще на свою собственную мерку.

Бол кивнул на нее Экстейну.

— Видал? Порядок! Сегодня…

— Везет тебе.

— А тебе кто не велит?..

— Конечно.

— Только не сегодня!

Подошла Анна-Мария. Она дразнила Бола, делая вид, что не замечает его, и в то же время, когда ставила на столик стаканы с молочным коктейлем, нарочно коснулась его бедром. У Бола затрепетали ноздри, она чуть не прижималась к нему полной грудью, и он уж приподнял руку, но тут же остановился. Чарли тоже сидел, как загипнотизированный. Именно его вид и заставил Бола не валять дурака.

Он только сказал:

— В половине девятого.

Она сделала вид, будто ничего не слышала.

Он повторил, уже более настойчиво.

Анна-Мария не прореагировала.

Она обошла столик, наклонилась к Чарли Экстейну, передвинула солонку, перец и соусницу, выпрямилась и с важным видом удалилась.

Бол яростно жевал.

Она снова появилась — накрыть соседний столик, нарочно сделала ненужный крюк, чтобы взглянуть на него, заставила его поднять глаза и, раздразнив, по-прежнему не подавая ни малейшего вида, будто что-то слышала, разве что чуть кокетливее обычного повернувшись, снова удалилась.

Экстейн подозвал Анну-Марию и заказал фрукты.

— В половине девятого, — вставил Бол.

Она не ответила.

Бол даже смешался. Он залпом выпил свой молочный коктейль. Посмотрел на запотевший стакан у себя в пятерне, негромко выругался.

— Хотел бы я знать, что у нее в венах под этой холодной шкурой.

Он был сыт по горло. Он еще подождет для приличия минуту и уйдет. Он сидел, сжав в кулаки руки, которым хотел бы найти другое применение.

«…Ветер в пригоршни свои». В тот памятный день, когда пастор читал из притчей, Бол вернулся домой и как был, в своем воскресном костюме, сел читать. Он не стал открывать старую фамильную библию с полным реестром рождений и смертей всех его предков, начиная от самого прародителя, прибывшего из Германии на мыс Доброй Надежды еще в 1764 году, а взял новое издание, поменьше и потоньше, в переводе на африкаанс.

Он пробежал глазами начало Книги Притч, не нашел, стал искать по главам. Он обнаружил то, что искал в главе 30. Он взял не начало, стих начинался словами: «Подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня…», он это пропустил. Он взял вторую половину: «…кто собрал ветер в пригоршни свои?» Вот эту часть он всегда относил к себе самому. Он тогда еще улыбнулся отцу и объявил: «Библия все-таки удивительная книга, а, отец?»

Теперь он сидит в Бракплатце в кафе и любуется силой в своих кулаках.

Экстейну надоело сидеть и молчать. Он не отваживался прямо сказать Болу: «Ну, довольно с нас, пошли», — и поэтому решил действовать в обход.

— Пойдем, Маис? — спросил он. — Мы вроде бы наелись. Поплыли. Нам ведь к четырем надо вернуться.

— Ладно, с Анной-Марией я попозже потолкую.

Бол расплатился по счету. Ему нравилось показывать своим друзьям, что, несмотря на свою силу, он не собирается заноситься и все-таки признает, что они тоже хорошие ребята. Поэтому он всегда с удовольствием платил за них. Это был еще один урок, усвоенный им из библии. «Не бойся дать другим от своего». Как это получается? Да ведь дающему воздается. И он с удовольствием давал. Видеть поклонение твоей силе и славе лучшего игрока в регби, наслаждаться впечатлением, которое производит на других твоя щедрость и великодушие, — это же замечательно. Будто хлеб макаешь в соус!

Мадзополус опустил монеты в кассу.

Бол чуть повернулся и через плечо шепотом окликнул Анну-Марию, резавшую белый хлеб для бутербродов на другом конце прилавка.

— Анна-Мария, — просипел он.

Мадзополус сделал вид, что занят счетной книгой.

— Анна-Мария, в восемь тридцать.

Она подняла голову, нож на секунду замер на половине очередного ломтика.

— Нет!

Мадзополус двинулся вдоль прилавка.

— Поспеши, Анна-Мария. Сейчас не время для болтовни. Давай скорее хлеб.

Она принялась резать хлеб, а Бол ждал ответа. Мадзополус сфинксом замер у кассы.

— Пошли, Маис, — от дверей позвал Экстейн.

Только тогда, будто обращаясь не к Болу, а к батону, который она резала, Анна-Мария кокетливо сказала:

— В половине девятого.

Полисмен вышел из кафе с довольной усмешкой на губах, и это не ускользнуло от внимания Мадзополуса.

Анна-Мария, присев на корточки за прилавком, доставала что-то из холодильника. Мадзополус смотрел на нее горящим взглядом. Прежде чем подняться, она еще секунду помедлила. «Это же вызов, она бросает мне вызов!» У грека перехватило дыхание.

— Вечером, Анна-Мария, — выдохнул он. Это был приказ, а не просьба.

— Да, сэр? — Она и бровью не повела.

— Вечером, Анна-Мария… — он осекся, увидев, как она спокойно это восприняла. Еще бы, сама же поставила ему ловушку. — Вечером, Анна-Мария, я попрошу вас остаться в лавке с миссис Мадзополус до моего возвращения, — поправился он.

— Вечером? Но я не собиралась сегодня задерживаться, мистер Мадзополус.

— Вы получите сверхурочные. Вот так. И задержитесь. — Его зеленые глаза снова стали на место. У нее должно хватить ума понять, что «другие» отношения между ними — дело будущего, и для них еще не настало время, но что она поступит благоразумно, если подождет. До этого он еще никогда так открыто не вмешивался в ее дела, не ограничивал ее свободы. А теперь вмешался. И все сошло. Может быть, это было добрым предзнаменованием.

Она надула губы, помолчала, обдумывая, и неожиданно улыбнулась. Пусть Маис проваливает сегодня ко всем чертям!.. Это даже к лучшему, в следующий раз будет совсем шелковым.

Вот она, жизнь!

Старый Никодемус сидел на жестянке из-под керосина и наблюдал, как черные муравьи пробивают себе в крупном песке у него под ногами дорогу к кусочку хлебного мякиша с вареньем, раз в двадцать больше любого из них.

Он не мешал им тащить этот кусок. Неистовые черные труженики облепили кроху хлеба, и она обрела сотню ног-ворсинок и зашевелилась, подвинулась на дюйм ближе к его левому ботинку. Он поддел мякиш и отбросил его назад.

Никодемус хмыкнул и покачал головой, когда они отчаянно устремились обратно за отнятым куском.

Вот она, жизнь! Что может сравниться с таким вот сидением на солнышке? Он устроился у крылечка дома Филемона в бракплатцской локации, у двухкомнатной с четырьмя окнами и покатой крышей из рифленого железа кирпичной коробочки своего друга. Крохотный, просто игрушечный палисадник перед домом был усажен маисом, целых двадцать стеблей. Они почти не оставляли места двум случайно уцелевшим здесь цветочным кустикам: кто же портит землю под цветы, это роскошь.