Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Доктор Маквабе тут же признал в «Саре» Спящую Красавицу. Он буквально порхнул на сиденье кафедры и нажал на рукоятки регистров. Четыре ходили плавно, спокойно, но он тщетно пытался совладать с остальными, скованными пятидесятилетней ржавчиной. На борьбу с глубоко въевшейся пылью были брошены носовой платок и пилочка для ногтей. Там, где не помогали задабривания и уговоры, он применял силу.

Ему не пришлось разочароваться. Орган работал превосходно.

За отчетливой мелодией хорала Баха последовало полнокровное исполнение марша жрецов. Дрожащие своды церкви наполнились величественными звуками. Маквабе с сияющими глазами обернулся к Тимоти:

— Мой мальчик, если ты сможешь сыграть это там, — он показал вниз, — на флейте, а я буду исполнять это здесь на органе, что за концерт мы с тобой дадим!

Почти два часа Маквабе и Тимоти репетировали программу. Под раскаленной рифленой крышей стоял душный и тяжелый зной, и они работали без пиджаков, развязав галстуки. Маквабе очень скоро оценил безусловный талант юноши и теперь молча им восторгался.

Доктор Маквабе объяснил свою идею концерта. Им предстояло выступать перед неоднородной аудиторией. С одной стороны, доктор Вреде и миссис Ван Камп с супругом, для которых великие композиторы исполнены огромного значения, с другой — всякие Бильоны и Смитсы и основная масса слушателей-африканцев.

— Это будет забавный концерт, мой мальчик, но с солистами, которых я прихватил из Йоханнесбурга, мы представим его в лучшем виде… А в конце — ты слушаешь, малыш? — когда мы дойдем до «При-и-идите», — он сжал себе руки и потряс ими в воздухе, — ты, и я, и «Сара» — мы им покажем! — простонал он в восторге. — Вечером, Тимоти, эта старая церковь действительно кое-что услышит!

Город изнемогал от зноя. Было без четверти четыре пополудни. В кафе затишье. Вот-вот должен пожаловать Динамит. Мадзополус налил себе апельсинового сока, добавил в бокал содовой из сатуратора, поймал в приемнике Лоренсу-Маркиш и вернулся к прерванным мыслям. Мейбл, обрюзгшая, лоснящаяся жиром и нескладная Мейбл спит в задней комнате, а Анна-Мария — девица и правда в самом соку. Что-то она сейчас поделывает? Наверно, купается, плещется себе беззаботно, забыв про подносы с кофе — он ее отпустил до захода солнца, — в этой полуголой компании в бассейне, ей и горя мало. Его мысли снова вернулись к грозившей ему опасности…

Действительность не заставила себя ждать, и он еще не допил бокал с соком, как стеклянная дверь толчком отворилась и к нему, легко, но твердо ступая, двинулась огромная черная фигура Динамита.

Мадзополус маленькими глотками пил свой сок. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном, ничего не выражающем лице. Апельсиновый сок приятно холодил нёбо, язык и губы. Так же холодны были его глаза, неподвижно смотревшие из-за бокала прямо перед собой.

— Баас, — приветствовал его негр шести футов и четырех дюймов росту. Он весил около двухсот тридцати фунтов.

Мадзополус неторопливо допивал сок.

— Что-нибудь надо? — спросил он, поставив на стойку пустой бокал. Таким тоном он обычно обращался к большинству покупателей-африканцев — скорее требование, чем услужливое внимание к покупателю, требование, хотя с долей интереса, ровно настолько, чтобы поощрить его на ответ. Мадзополус пользовался этим приемом потому, что именно этого от него ждали, а не из каких-то собственных врожденных предрассудков. Все человечество несло ему доход. Только цвет денег имел для него значение.

Его отношение к окружающим исходило из его цели найти незаметное местечко в картинке-загадке, какой представлялось ему современное общество, и он тщательно выдерживал позу, выслушивая сейчас Динамита, так, чтобы ни один посторонний глаз не заподозрил, будто он чем-то отличает этого африканца от любого другого покупателя-туземца. Мадзополус был последователен в своих поступках, и, хотя в данную минуту их некому было подслушивать, он все равно оставался верен себе. Кроме того, он прекрасно понимал, что всякое послабление могло толкнуть Динамита на неосторожный поступок.

Поэтому он громко и почти резко повторил свой вопрос:

— Что-нибудь надо?

— Сигареты, баас. Полсотни сигарет. — С трудом выдавил из себя Динамит. Он и сам не понимал, почему это он испытывает страх, и не только сейчас, а вечно, всякий раз, как видит этого человека с зелеными глазами и голосом, в котором нет никаких чувств. Вот он мирно и спокойно продает ему полсотни сигарет «Спрингбок», хотя угрожающий налет полиции этой ночью в Спрингсе и опасность, которую он мог навлечь, должны бы, казалось, стучать у него в груди тревожным барабаном.

Достав с полки сигареты, Мадзополус протянул их Динамиту и, глядя перед собой, шепотом потребовал:

— Ну, живо и короче. Что случилось в Спрингсе?

— Крепко досталось, баас.

— Машина?

— В порядке. Клейнбой, баас, он в локации. Машину укрыли, как вы сказали, в старом русле — там кругом кочки, не подъедешь. Как вы сказали… За нее не беспокойтесь.

— Ладно, ты ее закрыл?

— Да, баас. Как всегда. Она готова, бензина полный бак. Мы ничего там не трогали, все как лежало.

— А Клейнбой?

— Он хочет отоспаться и выпить, баас. Но он всегда на подхвате. Он меня боится. Этот Клейнбой, баас… этот Клейнбой ничего не знает. Он ведет машину, и все. Я не говорю ему. Он не знает, что я здесь.

— Ладно. — Мадзополус положил на прилавок рядом с сигаретами батон хлеба, поставил бутылку молока. — Ну, дальше?

— Баас, вы знаете Дэниела? Он должен был ждать там у знака около Кастл Бир под Спрингсом. Ну так вот, когда мы подъехали и стали высматривать его у знака, ровно в девять, как вы сказали, этого Дэниела там не было.

— Ну, и вы повернули назад? — прошипел грек.

— Баас, — на тяжелом лице, до сих пор не выражавшем особенных чувств, мелькнул страх. — Извините. Я допустил ошибку.

— Ну?

— Не такую уж большую, баас. — Он сделал жалкую попытку улыбнуться. — Я не повернул назад, как вы говорили. Поверьте мне, хозяин, вы же знаете, я не трус. Я в самом деле думал только взглянуть. Ну вот, я оставил Клейнбоя в машине, а сам пошел в Спрингс.

Мадзополус взорвался:

— Я же говорил тебе, если Дэниеля не окажется на месте, гони назад. Для этого он там и приставлен.

Мрачное лицо африканца отражало напряженную работу мысли, и слова где-то вертелись, но он не мог ничего объяснить.

— Баас, пожалуйста, послушайте, ведь я не боюсь полиции. Ни одному из них не взять меня, баас.

— Ну, я слушаю.

— Очень осторожно и без всяких помех я прошел через Селекшн Парк. Я двинулся людными улицами, баас, потому что в маленьких улочках в темноте ничего не стоит напороться на неприятность. Я прошел до самого угла, где бензоколонка.