Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Он повел машину в пригородную локацию, единственное место, где он мог накупить сочных початков и грызть их между делом.

Въезд в локацию кишел народом. По субботам после полудня здесь было самое оживленное место в Бракплатце. Сквозь шумную, стоголосую, возбужденную толпу с трудом протискивались, пытаясь выбраться за ворота, два битком набитых зеленых автобуса, оставляя за собой долго не успокаивавшийся людской водоворот. Бойкая торговля, настоящий рынок в миниатюре, процветала вокруг ручной тележки торговца чаем. Старик с седой бородой отмерял в бумажные фунтики нюхательный табак, рядом оживленно спорили на всю площадь две компании, пятеро счастливцев в сине-красной с белым форме «Армии спасения» и добрая половина футбольной команды в желто-голубых хлопчатобумажных блузах. Две женщины, устроившие себе прилавок из кирпичей и торговавшие на нем початками из четырех огромных, с щербатыми краями глиняных мисок, сидели чуть поодаль. Толпа теснилась и распадалась перед радиатором автобуса, переполненного пассажирами с выпученными от давки глазами; автобус со скрипом и скрежетом пробирался к воротам при полном безразличии водителя к запасу прочности тормозов, к осевшим баллонам, к отсутствию обзора и всему прочему, что в любом другом месте составляло бы обычные дорожные заботы. Здесь были и велосипеды, невероятно громоздкие и фантастически разукрашенные медальонами и значками, причудливыми узорами, передними фарами, динамиками, клаксонами, звонками, фонариками-отражателями, велосипеды, тяжелые, как полутонные фургоны; можно было только поражаться силе хозяев, сумевших сесть на такое чудовище и сдвинуть его с места, а они с улыбкой балансировали в толпе, стараясь справиться с этим отклонившимся от курса металлоломом.

Два безукоризненных джентльмена в серых в полоску брюках, черных пиджаках, с зонтиками, в выгоревших фетровых шляпах и до блеска начищенных туфлях, оба с искусственными цветками в петличках, дошли до ворот и были тотчас впитаны Африкой, слишком занятой, слишком огромной, чтобы выделять их в этом стечении людей в серых фланелевых штанах, черных парусиновых спецовках, застиранных джинсах с заплатами и отвислыми мешками на коленях, людей в брюках чуть не до колен и в шортах не по росту — едва не до лодыжки; людей в кожаных поясах с насечкой, пряжками и брелоками, в самодельных сандалиях — ремешки и кусок автопокрышки, людей в лакированных туфлях, замшевых туфлях и вообще без туфель. И над всем этим полноголосый и разноязычный говор, и смех африканцев, и перекрывающие более низкие мужские голоса крикливые и певучие голоса женщин — и все это, залитое ярким солнцем, на разные лады спорило, доказывало, перебивало друг друга, и не было места суровому гневу, который в них можно было пробудить лишь кровавыми воспоминаниями о былых стычках между племенами.

И все-таки ни от одной пары глаз не ускользнуло появление полицейской машины Бола, подкатившей Болотную к запруженным толпой воротам локации. Не то что вдруг наступила тишина, просто гул приутих и стал сдержанным, будто все ораторы, и все действующие лица, и все присутствующие враз поняли, что надо быть настороже.

Но, как всегда, им не давало покоя просто распиравшее грудь любопытство: зачем пожаловала полиция? Чего им надо? Лично меня это не касается, я уверен, так что мне бояться нечего. Пожалуй, я погляжу и подвинусь-ка поближе, хотя я прекрасно понимаю, что это неосторожно и может обернуться против меня. Чего им надо? Интересно, чего им надо? Сидят себе спокойно в машине, но головы повернуты в нашу сторону. Чего они нас разглядывают?

Когда открывается дверца полицейской машины, это только начало, только занавес, поднимающийся в театре. Когда же начнется представление?

Вышел Маис Бол.

Что дальше? Чего он хочет? Знакомая фигура, они его давно изучили. Пышет здоровьем, силой и властью. Этот из тех, кого есть все причины опасаться. Его присутствие сыграло роль катализатора их собственного душевного волнения, добавило толпе возбуждения, превратив ее в стену, где каждый кирпич следил за полицейским зорким глазом.

Бол прекрасно знал, какое он производит впечатление, когда широким шагом направился прямо в ворота. Он был готов к чему угодно, ко всему. Они его ничем не могли удивить: не то, что он их. Они — это следствие предопределенного свыше порядка. У него не было к ним даже какой-то особой неприязни, Это же африканцы, от них никуда не денешься. Они были так же реальны и занимали такое же место в его жизни и сведениях о мире, как земля, солнце, небо, вода, пища, кровь, боль, неприятность и удовольствие, Они неизбежны. Они от бога, на отведенном им месте в списке его творений.

Он думал о них в собирательном значении в дневное время, как о довольной собой, отчаянной ватаге, но, когда заходило солнце, они становились проблемой и угрозой; звери в своей ненависти, в гневе и жестокости, люди в своем дружеском участии к себе подобным. Они были для него черной волной, грозящей обрушиться и затопить все на своем пути, смыть все другие жизни. Они были массой, напор которой ему предстояло сдерживать. Он думал о них в целом, ему и в голову не приходило различать в них индивидуальности.

Даже констебль Марамула, мало похожий на них сейчас, в машине, терял для него свою индивидуальность, когда снимал форму.

Толпа облегченно вздохнула, когда Бол остановился у мисок с вареными початками. Ха! Верзиле просто захотелось пожевать. За ним знали эту слабость, так же как и ту, другую, в греческой лавке.

Да! Этого человека они понимали. Они боялись его. Понимание принесло ненависть, не уважение. Им были известны его слабости, и, лишенные этих слабостей сами, они чувствовали себя при встрече увереннее, а большего в нем и понимать было нечего.

Бол стоял над двумя круглолицыми, полнощекими женщинами, которые, давно прогнав с лица улыбку, молча смотрели на него снизу вверх из-под цветастых платков, повязанных вокруг головы и закрывавших лоб, так что виднелись одни глаза. Длинные темно-синие в горошек передники придавали их полным фигурам благопристойность девятнадцатого зека.

Одна из них, переворошив всю миску, выбрала самый большой початок, оборвала листья и показала его Болу — солнечный, зернышко к зернышку, налитой початок последнего урожая.

Женщина нерешительно протянула его полицейскому.

— Сколько?

— Трипенс, инкоси [17] Инкоси (зулус.) — вождь, предводитель, форма почтительного обращения и приветствия. .

Он прибавил к монете в три пенса еще пенни и бросил все это в протянутые к нему ладони. Никто не сможет упрекнуть его в скупости. Он щедр.

Женщина приняла деньги и поблагодарила его.