Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

— Ну?

— Сэр, я так и оставил его дома, на постели… Я теперь вспомнил…

Бол презрительно хмыкнул.

— Да не верьте ему, старший констебль, он врет…

— Дайте ему договорить, — приказал Бильон.

— Сэр, я надел новый пиджак и вышел на улицу показаться другу. Сэр, такой нарядный пиджак. Ну, я прошел до самых ворот локации… и тут баас… — он поскреб в затылке, сам удивляясь, как с ним могло случиться такое, — и тут баас полисмен спросил у меня паспорт, а… — Он замолчал. Что еще он мог сказать? И он посмотрел на старшего констебля прямым, открытым взглядом и вдруг увидел, что тот ему верит.

— Ты был, поди, взволнован от такой обновки, а?

— Да, сэр.

— Долго копил на него?

— Не очень долго, сэр. У меня хорошая работа на мельнице. Но это очень хороший пиджак, и человек, у которого я его купил, согласился учесть кое-какую сумму в счет моего старого пиджака — я был тек счастлив, мне повезло.

— Я вижу, это прекрасная вещь, разве что толстоват для лета, а выглядит прекрасно. — Бильон говорил с такой добротой в голосе, будто он снова был в краале, один с африканцами, а не испытывал, как и они, замешательства от суматошной городской жизни.

Африканец не позволил себе улыбнуться, но, видно, успокоился. Он больше не дрожал.

— Ну, а теперь слушай, — строгость, да, это звучало в голосе Бильона, но не злоба, не раздражение, — а теперь слушай меня. Закон гласит, что ты должен иметь паспорт при себе.

— Да, баас.

— Ты это знаешь?

Африканец кивком головы подтвердил, что знает.

— У меня уже дважды бывали неприятности по этому поводу. Один раз меня отправили в тюрьму.

— Ну так вот, запомни. Ты должен всегда иметь паспорт при себе, как руки, и пальцы, и рот. На этот раз мы оставим все это — на радостях человек может забыть, допускаю. Но запомни, как ты не можешь забыть свою руку в старом пиджаке или свою ногу на кровати, так ты не должен забывать и свой паспорт… — Бильон повернулся к Болу. — Поезжайте с ним и проверьте. Если он солгал, доставите сюда, нет — отпустите.

— Отпустить? — Бол сначала подумал, что он ослышался.

Затем резко повернулся и пошел к выходу. Констебль Марамула шел последним, подталкивая перед собой задержанного.

Этого Бол не мог понять. В законе говорилось совершенно определенно, что кафр должен не только иметь паспорт, но и носить его постоянно при себе. Какой прок устраивать экзамены по закону о паспортном режиме, если закон можно обходить таким вот манером? У малого не было при себе паспорта. Его следует посадить под замок и наказать. И точка.

Когда они вернулись пятнадцать минут спустя, «форд V8» ревел, точь-в-точь как Бол, когда он спрашивал: «Отпустить?»

— Ja, Бол? — поинтересовался Бильон, будто ничего не произошло.

— На кровати.

Бильон глубокомысленно кивнул, Не без иронии.

— Выходит, он говорил правду.

— Но он был обязан иметь его при себе! — Бол повысил голос.

— Формально — да, констебль. Формально — да. — На этом, собственно, можно было бы и кончить. Но Бильону даже понравилась эта мысль. — Формально, Бол, вы совершенно правы. Но ведь у него действительно был паспорт, не так ли? Он получил хороший урок. Он будет осторожней. Слушайте, в конце концов он всего-навсего человек.

Бол засопел.

Водворилось молчание. Бильон отсутствующим взглядом смотрел в невидимую пропасть, отделявшую эту дубину от него самого. И никаких мостков через пропасть. Мухи жужжали в накалившейся за день комнате и спиралями ползали по витому черному шнуру плафона, свисавшего с высокого потолка. Старший констебль рассеянно думал, что с такими, как Бол, надо разговаривать на другом языке, что иное общение между ним и Болом, пожалуй, и невозможно и бесполезно. И все-таки он решил попробовать.

— Видишь ли, Маис… — Бильон никогда не называл его по прозвищу, а сейчас сделал это в надежде нащупать хоть какой-нибудь плацдарм на чужой стороне. — Видишь ли, Маис, правосудие превыше законов…

— Как это может быть? Это одно и то же, какая разница? — Бол искренне удивился.

…Младший констебль Чарли Экстейн наблюдал за ними, сидя за столом в соседней комнате. Он ждал Бола.

— Старый… — Бол грязно выругался, — совсем спятил. Он не понимает, что делает, — сказал он, выходя от шефа. — А этот кафр воображает, что ему все так сойдет, потому что за него заступился старик. В следующий раз он совсем обнаглеет и станет думать, что ему вообще все дозволено. А все потому, что Бильон с ними слишком мягок.

— Ja, — согласился Экстейн, — старик слишком мягок.

— Иисусе, теперь ты понимаешь, откуда все эти проклятые заботы, куда ни глянь. Слишком много таких, как Бильон. Стариков, хочу я сказать, они слишком мягки. Они ни черта не научились, ничему на свете, и нам приходится за них расхлебывать.

Бол забрался в машину, захлопнул дверцу и сказал Экстейну уже в окно:

— Ты знаешь, что он сказал? Правосудие превыше закона… превыше закона!

— Но разве это не одно и то же? — Экстейн озадаченно уставился на Бола.

— В том-то и дело, парень. Закон есть закон. Закон говорит: так-то и так-то; законники толкуют о том, как понимать эти слова, согласен, но, уж когда они кончат разговоры, пусть остановятся на том, что записано в книгах.

— Правильно.

— Если правительство говорит: «таков закон», и они его записали, то так это и есть. И никто не может спорить. Если кафр не взял паспорт, он не взял паспорт. Закон говорит, что он обязан иметь его при себе… Правосудие превыше закона! — Бол фыркнул от возмущения. — Старик просто спятил. Он совсем уже из ума выжил.

Бол уехал, и Экстейн остался в участке за старшего. Старший констебль сдал ему дежурство, переоделся и отправился в гостиницу. Каждую субботу после пяти они встречались там с Мадзополусом, чтобы сыграть на бильярде и выпить.

Грек, пристрастившийся еще в Египте к французскому бильярду, очень скоро преуспел и в игре цветными шарами на большом столе. За два года Бильону так ни разу и не удалось обыграть его, хотя старший констебль числился в сильных игроках.

Этот час, что Бильон проводил в обществе грека, был для старшего констебля единственным удовольствием, которое он позволял себе за целую неделю. Давнишняя слава чемпиона в регби и непобедимого теннисиста ушла в прошлое, и бильярд был его последним спортивным увлечением, от которого его еще не отрешила Генриетта.

Мадзополус запаздывал, но Бильон, предвкушая удовольствие от игры, не сердился. Он составил шары, ловко разбил аккуратный треугольник и теперь не спеша примерялся красным шаром к выигрышным ударам, которыми законно мог бы похвастать. Красные и черные шары мягко скользили в лузу, и он поднимал счет, удовлетворяя свое безобидное тщеславие.

Вельветовые бриджи Бильона были стянуты в поясе широким кожаным ремнем, спускавшимся до самых бедер, совсем на манер корсета, державшего солидное чрево старшего констебля. Когда он, изготавливаясь к удару, наваливался на край бильярда, оно внушительно расплывалось по зеленому сукну.