Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

— Ну?

— О баас, у дома, следующего за мебельным магазином, у дорожки, ведущей в гараж, там стоял полицейский. Вот что, баас.

— Белый?

— Нет, баас. Один из наших. Баас, я подождал пару минут, ровно две минуты. Мимо проехал полицейский автомобиль. Но полисмен остался стоять. Баас, Дэниеля не было там, на дороге около знака на Кастл Бир. А у гаража вот ждал полицейский, это верно. Верная беда, баас.

Мадзополус кивнул, примирясь с неизбежностью и взвешивая последствия необдуманного поступка Динамита.

Дело принимает неприятный оборот, это ясно. Предчувствие никогда не обманывало его. Конечно, полиция тотчас приберет к рукам все входы и выходы на Йоханнесбург и блокирует Спрингс.

Ладно, они могли напасть на след в центре, но на другом конце они упрутся в тупик. Динамит — единственная связующая нить. Его не запугаешь и не очень-то заставишь разговориться. Но эти-то люди без страха и есть самая смертельная угроза. Когда они начинают думать, происходит неверное: они забывают про опасность, потому что не ощущают ее, пренебрегают осторожностью и навлекают еще большую опасность.

Оставалось надеяться, что Динамит ушел незамеченным. А возможно, полиция еще до этого накрыла гараж и, конечно, нашла там даггу. Ей-богу, у них глаза на лоб вылезут, когда они заберутся на перекладины к этим покрышкам под самой черепицей. Они станут расспрашивать соседей, и найдется кто-нибудь, кому случилось видеть загадочный автомобиль, подъезжающий сюда время от времени и всегда по ночам, покрытый дорожной пылью, черного цвета автомобиль, по самые окна загруженный коробками с кондитерской фабрики…

Мысли мыслями, но он хозяин кафе, и на него, может быть, смотрят. Сохраняя деловой вид, он спокойно и громко сказал:

— Так, значит: хлеб, молоко, четыре банки тушенки, сахар, итого четыре фунта. — И, понизив голос: — Отправляйтесь ночью. Возвращайся на ферму. Не лезь через весь город, обойди задами. Понял?

— Да, мой баас.

— А в машине все как надо?

— Да, мой баас, — Динамит выпрямился во весь рост и расправил грудь, так что натянулась и затрещала заношенная белая сорочка под мятым и засаленным пиджаком. — Баас, а насчет полиции, так я не боюсь. А насчет дагги…

— Заткнись, ты, проклятый кафр! — прошипел Мадзополус.

Динамит с силой выдохнул.

— Баас, — пробормотал он. — Я и не думал произносить это слово, как оно вырвалось…

— Ладно, ладно, — сказал грек. — Иди-ка, тебе пора.

Динамит собрал с прилавка провизию.

— Ступай к матушке Марте. Она тебя приютит. И ради бога поменьше болтай. И не давай Клейнбою напиваться.

— Баас, он ничего не знает.

— Не в том дело. Эта машина — настоящая бомба…

— Ха, баас, — осклабился Динамит и хвастливо заявил: — Но и я не из пугливых. Бомба, да, баас? А по мне в самый раз.

— Слушай, Динамит, — процедил Мадзополус сквозь зубы, даже не шевельнув губами. Динамит никогда не видел, чтобы кто-нибудь еще умел так разговаривать — зеленые глаза-щелочки так и сверлили собеседника. — Слушай, Динамит. Хватит болтать. Присматривай за Клейнбоем — ни на шаг от него. Выспитесь и гоните в Наталь. Осторожно, дорогу ты знаешь. Я пошлю поручение туда. И деньги. И не забывай, что я просто растаптываю змею, когда она высовывает свой длинный язык. Это ты тоже знаешь.

«У таких верзил, ублюдков ни грамма мозгов в башке, — подумал Мадзополус, наблюдая, как удаляется огромная фигура Динамита. — Громадное туловище, маленькие глазки, а мозг — с земляной орех — Динамит, Бильон, Бол. Другое дело такие тихие парни, как я или, скажем, доктор Вреде».

А Бол-то решил, что выдается удачный денек. Ничего себе удачный! Все как нарочно где-нибудь да срывается. Вызвали из отпуска до срока. Ладно, он всегда с надлежащим усердием относился к своему делу. Подобно священникам, он изо дня в день все уповал на какой-то знак свыше, на какое-нибудь чудо, какое-либо очевидное доказательство того, что в основе его представлений о профессии лежала не химера; что-то большее, чем простое удовлетворение от формы, которую он носит, как, например, у тамбурмажора в военной гимназии; что-то даже вне, сверх реально ощутимой силы; что-то такое, что использовало все эти атрибуты ради того неопределимого, что есть его страна, его общество, его образ жизни.

Выше, на золотоносных копях, полиции всегда хватало работы. Куда ни сунься, обязательно наткнешься на преступление, от нарушения закона о запрещении спиртного до насилий и убийств. Перед полицией там стояла, помимо всего, огромная задача по выкорчевыванию политических агитаторов, которые баламутили черных. А тут, в Бракплатце, никогда ничего не случается: ни насилия, ни убийства, ни бунта, ни политической агитации, вообще ничего.

Бол надел форму. В четыре надо было снова заступать на дежурство.

Дагга. И надо же, с утра почти наклевывалось интересное дельце с этой даггой. Он был уверен, что победа у него в руках в тот момент, когда этот старый нескладный кар наткнулся на него. Так и здесь ему не повезло.

И еще этот Тимоти, этот знакомец старшего констебля, из-за которого и поднялась вся суета. Этот малый с желтым пером на шляпе и свистулькой, как раз из тех туземцев, за которыми нужно присматривать. Это видно уже по тому, как он одевается и разговаривает. Чувствует себя как равный. Равный! Даже глаз не опустил и отвечает так дерзко, будто он, Бол, ничего не значит. Ничего? Ладно!

А вечером они собираются на концерт в локацию. Доктор Вреде, этот каффир-боети с мягким голоском и пронзительным взглядом (о нем, кстати, еще тоже надо будет подумать), и эта старая жирная туша Бильон, размазня проклятая, тоже…

Ему, Болу, видите ли, никогда не видать сержантских нашивок! Да ну?! Это мы еще посмотрим!

Миссис Ван Камп вообще-то пикантная дамочка, и, не будь она половиной проповедника, он бы и сам подкатился к ней. Гладкие черные волосы, свежие губы, большие глаза. Тоже из этих либералов. Она обвела своего белокурого муженька вокруг пальца и теперь из него веревки вьет. И в результате тот тоже не всегда так строг, как надлежит проповеднику. Нет в нем жара прежнего пастора! При старикане Бола никогда не мучили сомнения, а какую премудрость он для него выкопал в притчах Соломоновых!

Да, брат! Опасности кругом. Даже сами опасные элементы не знают, насколько они опасны.

А бедная полиция должна за всех стараться.

«Меня не напугаешь, как Экстейна, А только послать бы всех этих писак из либеральных английских газет, что жалуются на жестокости полиции, часиков этак в десять вечера в локацию, да и заставить их там разгонять бунтующую толпу, вооруженную ножами и кое-чем потяжелее. Пусть бы прогулялись под градом камней, когда от проклятий над твоей головой раскалывается небо, — так небось у них сразу бы поубавилось пылу, у этих писак.