Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Тимоти сидел чуть поодаль на низеньком кухонном стуле и управлялся ложкой в чашке с маисовой болтушкой. Никодемус уже управился со своей полдневной пищей и даже собрал пальцем все, что пристало ко дну миски, которая стояла теперь пустой, чисто вылизанной у его ног.

Старик разглядывал Тимоти. Юноша отошел от пути отцов, но все-таки он прекрасный парень. Поди, сейчас, в этот жаркий полдень, когда все живое одолевает дремота, его удастся уговорить взять флейту и порадовать своего старого дядю. Времени довольно. До церкви св. Петра отсюда рукой подать.

Вечером, размышлял Никодемус, он будет сидеть рядом с Рози, и все с уважением будут смотреть в их сторону. А потом он, может быть, еще постучится к кабатчику и выпьет, и поговорит, и похвастает. И пусть люди позавидуют, какой у него племянник.

Тимоти отличается от других не только тем, что ест не как все, у него даже на лице написано что-то особенное, когда он вот так сидит и думает. Я же вижу, что он думает, а думы до добра не доводят. Надеюсь, он не станет горевать, что вырос таким красавцем и что у него доброе сердце? Мысли что вода в реке, их не остановишь. Разве не довольно того, что воду можно зачерпнуть чашкой или ладонями, и вылить в рот, и проглотить, и покончить с этим?

А он говорит, что солнце испаряет воду из морей, пока не напоит ею облака, и ветер, рожденный за пределами земли, гонит их на горы, пока облака не покроют землю крышей и не разразятся дождем, и он наполнит реки, увлажнит поля, напоит людей, животных и растения; и тогда воды вернутся в море, чтобы начать все сначала… Это удивительно, но все-таки верно насчет мыслей про тучные облака над землей, про золотые тучи, что поворачивают обратно, не принося душе успокоения…

Зачем думать?

Откуда берется музыка? Ниоткуда. Она существует, и все.

Зачем думать? Зачем терзаться? Музыка появляется, и все. Она ласкает слух.

— Тимоти!

— Да, дядя.

— Тимоти, ты слишком много думаешь. — Никодемус покачал головой глубокомысленно, как мудрец.

— Да, дядя? Тебе так кажется.

— Даже сейчас ты думаешь.

— Не стану отрицать, — усмехнулся Тимоти.

— Живи, мальчик! Вкушай пищу! Увлекайся! Играй!

— Да, дядя.

Никодемус печально качнул головой.

— Ты и сейчас вот все еще о чем-то думаешь.

— Да, дядя. — Он кончил есть.

— Ты не сыграешь мне, мой мальчик? — попросил Никодемус.

Тимоти отнес свою чашку и миску, из которой ел дядя, в кухню и вернулся с флейтой.

Музыка рассказывала о томных и грациозных движениях ящерицы на раскаленном от зноя камне, длинные ноты были полны солнцем, но не африканским, Никодемус это сразу почувствовал. «Удивительная музыка, — думал Никодемус, — она не похожа на нашу. Она нетороплива, как дыхание спящего».

Он не имел понятия о Мексике, но сразу понял, что музыка эта отвечает ленивой истоме полудня, повторяет себя, как будто готова звучать, пока все не уснут, и тогда сама тихонько свернется клубочком и тоже умолкнет.

Чего еще больше желать от жизни?

Никодемус уснул.

Он так и не слышал, как Тимоти поднялся в два часа и ушел, чтобы поспеть в условленное место раньше доктора Маквабе и по всем правилам вежливости дожидаться там прибытия этого знаменитого музыканта. Тимоти шагал к церкви и не мог сдержать нервного возбуждения перед предстоящим концертом.

Он держался тропинки вдоль обочины. Почти у самой церкви какой-то бездельник приблизительно его возраста стоял, прислонившись к одинокому фонарному столбу, и лениво сплевывал себе под ноги, «Держись подальше от беды, не напрашивайся на неприятности», — зазвучал у Тимоти в ушах голос матери.

Тимоти сошел на дорогу. Он не собирался даже глядеть в ту сторону, не то что беспокоить этого человека.

Тот стоял, опершись спиной о фонарь, ступней левой ноги, согнутой в колене, он тоже упирался в столб для равновесия. Шляпа с круглой плоской тульей, но загнутыми полями была сдвинута чуть не на нос, даже сигареты в губах не было видно, только голубой дымок показывал, что человек курит.

Тимоти повернулся в его сторону, когда тот заговорил, не на зулусском и не на африкаанс, а на американизированном английском и с таким видом, будто разыгрывал сцену из какого-то американского кинофильма.

— Эй, приветик! — протянул он фальшивым голосом.

— Приветик! — ответил Тимоти, стараясь попасть в тон.

— Вот это, я понимаю, шляпа!

— Вам нравится? — Тимоти смущенно прикоснулся к полям шляпы. Вежливость представлялась единственным способом отделаться от разговора.

— Умопомрачительно, старик!

Тимоти собрался было пройти, но тот театральным взмахом руки остановил его. Не преграждая ему путь, а только подавшись к нему всем телом. Благоразумие заставило Тимоти подчиниться.

— Ты тот самый музыкант, что ли, а, малый? — Вопрос сопровождался жестом в сторону грубо намалеванной афиши у церкви.

Тимоти кивнул.

— Я без ума от музыки. Так же, как от твоей шляпы. Высший шик.

Тимоти пожал плечами, совершенно не зная, как ему на это реагировать.

Тот затянулся сигаретой, но дымок был почти невидим в ослепительном свете солнца.

— Музыкант из Лондона, а! Рехнуться можно.

Тимоти кивнул, но снова не стал вступать в разговор.

— Сыграй им в стиле «кул джаз» [16] Кул джаз (Cool jazz) — (букв. «Холодный джаз») — одно из направлений в джазовой музыке тех лет, развившееся в противовес исконно негритянской «Ново-орлеанской» школе. , старина, покажи им настоящий модерн.

— Я не понимаю.

— Ты чему-нибудь дельному научился там, в этом Лондоне?

— Что вы имеете в виду? А, понимаю, вы хотите спросить про политику?

— Сейчас ты опять дома, старик, на забывай, ты опять дома!

— Я изучал то, что обычно принято изучать. Но я не занимаюсь политикой. Меня интересует музыка.

— Музыка. Я это понимаю, но ни один приличный джазист не станет иметь дело с Моцартом, вот что.

Тимоти ухватился за соломинку.

— Вы любите Моцарта?

— Нет, старик. Но я читал об этом в американском журнале: ни один настоящий джазист не станет иметь дело с Моцартом, вот что я тебе скажу.

— Слушайте, я должен идти, — вежливо заметил Тимоти.

Властная рука снова велела ему подождать.

— Наклевывается что-нибудь стоящее? — прямо спросил тот.

— Слушайте, я музыкант, я студент, — запротестовал Тимоти. — Я изучал музыку.

— Понимаю, старик. Ну, а дальше? Ты ведь вернулся. Дальше-то чем думаешь заниматься?

— Музыкой. Я больше ничего не знаю. Я вернулся всего два дня назад.

— Ты что, малый, и вправду простачок? — Теперь в его голосе звучало удивление.

— Простачок? Не знаю. Просто я не такой…

— «Не такой», — передразнил тот. — На чьи денежки ты съездил туда и обратно, а, малый? Все это тебе белые устроили.