Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Но он был счастлив и молод. Он ничего не завоевал, но ему поют победную песню; и только лишь музыку мог он дать людям.

Как только смолкли звуки органа, поднялись, подобно марионеткам, певцы и затянули «Верующие, взойдите!». Маквабе счел это достаточным знаком уважения к церкви. Теперь он мог вступить на куда более благодатную почву народных песен.

Он играл просто и искренне, жестко контролируя трио певцов, склонных к театральности. Дважды он приглашал аудиторию присоединиться к нему. Это объединяло публику и исполнителей в духовное единство. Когда они сыграли последние строфы гимна, он подал знак Тимоти. В первый раз вступила его флейта. Она шептала, набирала силу, растекалась таким чистым дискантом, что заставила публику забыть о певцах. Ее голос взлетал высоко над органом и дрожал среди цветов под сводами церкви.

Публика реагировала по-разному: преподобный Ван Камп был растроган священной музыкой; Мэйми и доктор Вреде анализировали ее с точки зрения раскрытия возможностей флейты; Бильон, его супруга и Смиты наслаждались радостными звуками гимна; африканцы были в восторге, и лишь один грек оставался безучастным, уставившись на дверь и окна, явно желая быть сейчас совсем в другом месте.

Старый Никодемус прыгал от радости и неистово аплодировал. Но, поймав укоризненный взгляд мфундиси Убаба, он сконфуженно смешался и грохнулся на свое место: тетушка Рози буквально силой усадила его.

— Почему ты не слушаешь? — шепнула она рассерженно. — Я говорила тебе: сиди спокойно. Не хлопай. Это церковь.

Снова зазвучал орган, на этот раз исполнялась африканская песня. Это была песня не для белых. Доктор Маквабе пробудил глубокие басы, точно приоткрыв дверь, через которую можно разглядеть сидящую фигуру черного гиганта: в темноте она стучит в барабан и ждет; и вот снова вступает флейта — серебряные звуки мечутся вокруг барабана, взлетают на крылышках вверх, а потом несутся на своих маленьких ножках рядом с органом… И орган и флейта создавали образы, которые легко угадывались ребятишками, то гулкие, то звонкие удары сливались в ритм, будто отбиваемый по земле ногами, а мелодия отрывалась от земли и вновь возвращалась на землю, снова и снова, до бесконечности, повторялась и всегда вновь опускалась на твердую землю в гуле барабана.

Вреде был в восторге. Он следил за пальцами Тимоти, восхищался его мастерством и умением так свободно приложить свои академические знания к этой элегии африканского племени. Последний удар барабана — и орган замер.

Ребятишки в экстазе ерзали на скамейках.

Певцы, исполненные сознания собственного величия, начали песенную программу, которая должна была угодить всем. Их головы слились в одну глыбу с тремя раскрытыми ртами.

Маквабе приготовил приманку для Бильона, его супруги и Смитов. Как высоко задралась от гордости голова большого полицейского, когда он услышал «Трансвааль, Трансвааль, моя любимая земля». Пусть американцы называют эту песню «Шагая через Джорджию»! Это песня Трансвааля — и его ноги с силой стучали по полу, отбивая маршевый ритм. «Когда маршируют святые» — исполняя этот гимн, певцы бросались вперед под звуки флейты в облаках. И наконец, в мужском исполнении — «Wimoweh».

Прошел час. Вреде ожидал второй части программы. Концерт имеет большой успех у публики. Маквабе завладел зрителями.

Но всякий раз, когда смолкала музыка и в церкви воцарялась тишина, острые, как лезвие ножа, резкие голоса доносились из окон, и приливы жизни города, далекого, но находящегося где-то здесь, рядом, казалось, ударялись о стены церкви.

Без четверти девять объявили перерыв. Детишки точно взорвались и с криками «Перерыв, перерыв!» хлынули к дверям церкви и высыпали на улицу, где стояли два стола на козлах — с хлебом, бутербродами, чаем и холодными напитками. Дорвавшись до пиршества, они выстроились в аккуратную цепочку, но широко раскрытые глаза рассказывали, какой бы налет совершили они на столы, если бы не были скованы правилами вежливости. Большинство из них не было достаточно взрослыми, чтобы считать, будто знают лучше своих родителей, кому надо отдавать знаки внимания. Им предстояли еще собственные испытания.

— Кофе, кофе, кофе, — бубнил мфундиси Убаба, и голос его напоминал шипение кипящего кофейника с ситечком. Он проводил белых к двери. Каждое движение его молотящих воздух рук угрожало выстроившимся в ряд чашкам на столе. Но все же они были в достаточной безопасности. Убаба отлично знал, что чашки — из дома доктора Вреде, а ему бы совсем не хотелось чем-либо расстроить доктора.

С чашкой в руке Вреде вышел через боковую дверь на улицу. Он любил наблюдать за ребятишками и их родителями в минуту их радости. Это был счастливый вечер, такой вечер стоит сохранить в сердце. Случайный автомобиль проехал по шоссе неподалеку. Большинство огней Бракплатца были не видны за холмом, а слева доносились громкие звуки, какими жила локация. Жаровни светились на едва освещенных улицах, хотя ночь была теплой. Участки темноты и покоя между домами являли резкий контраст с точками яркого огня и металлического лязга.

Потягивая кофе, Вреде оглянулся. Рядом стояла Мэйми, она смотрела в темноту ночи, как всегда следуя за его мыслями. Она хорошо понимала его.

Мэйми коснулась его плеча. Он потупил глаза, улыбнулся и сказал:

— Мэйми, это чудесно — быть здесь с вами.

— Да, Ян. Удивительный вечер. Мне понравился Маквабе, да и старый Убаба так забавен.

— Хорошо ли все это для них? Да и для нас. Я не уверен и в этом, — произнес Вреде и показал рукой на городок. — Было ли справедливо посылать Тимоти за границу?

— Станет ли он счастливее от этого? — задумалась Мэйми. — Не думаю. Особенно когда пройдет первое возбуждение. Один день, два, неделя, а дальше? — Она пожала плечами. — Как он может быть счастлив? Когда-нибудь потом — быть может. Возможно, в свое время он еще и возненавидит вас, пока не полюбит снова. Но такова цена, и вам не следует терзаться. Все-таки это прекрасно.

— Его испытание как музыканта еще впереди, — грустно сказал Вреде. — Мы наслаждались прелестными звуками сегодня. Маквабе организовал это так, чтобы доставить удовольствие детям — и старому Бильону. Но ведь Тимоти способен на большее, чем детская песенка «Три слепые мышки».

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете, о чем я говорю. Мы африканцы, все мы черные, коричневые или белые. Мы часть этого и чувствуем себя потерянными, когда нас отрывают от родной почвы. Мы так ревниво к этому относимся, что становимся просто смешными, пытаясь сохранить это для себя. Путешествие значило для Тимоти многое — оно позволило ему открыть высоту и глубину. А многие из нас слишком поверхностны.