Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Смиты, конечно, тоже хотели поехать со священником, хотя понимали, что им придется составить компанию доктору. Но ничего, даже и это для них кое-что значило.

— Рози поедет с нами, — объявил доктор, и Смиты уселись на переднем сиденье рядом с шофером, предоставив Рози заднее.

Она была в приподнятом настроении. Так могла чувствовать себя невеста или жена мэра. Она видела в газетах снимки торжественных выездов. И вот теперь она… прекрасный автомобиль, новая шляпа, цветы в церкви, значительность происходящего.

Как жаль, что сейчас вечер! Было бы так хорошо опустить стекло и кланяться знакомым на улице!

Она смотрела на силуэты трех белых фигур на фоне ветрового окна и уютно прижималась к мягкой спинке сиденья.

Для них это был один вечер из тысячи, для нее — вечер всей жизни.

Церковь св. Петра ожила в половине восьмого. Туземные ребятишки толпились и щебетали, как птицы, в то время как речь родителей звучала на глубоких тонах. Акустика церкви была не способна поглощать такой шум. Слова ударялись о стены, отлетали к скамьям, отскакивали рикошетом от чьих-то лиц, метались от одной головы к другой. Гомон утих лишь тогда, когда восемь европейцев появились из ризницы и направились к первому ряду скамеек в сопровождении подпрыгивающей фигуры мфундиси [24] Мфундиси — преподобный ( африкаанс) . Джеймса Убаба.

Такого вечера еще не знали в Бракплатце. Время от времени приезжали белые миссионеры или группы инспекторов, но никто не помнил, чтобы сразу так много важных персон почтили собрание своим присутствием. Посмотрите на парадную форму толстого полицейского, он проходит среди нас в нашей церкви, и его появление сегодня не сулит беды, а это кое-что значит! Воистину Тимоти Маквин, должно быть, личность даже выше тех похвал, что пропел ему журнал «Драм».

Стоило посмотреть на преподобного Ван Кампа в черном и белом, с серебристыми волосами над темным воротником костюма. Его супруге все всегда были рады. Ее знали как веселого человека, она иногда даже напевает, идя по улице. Два серых Смита были ничто, прячущееся в тени священника и полицейского. Хаау! Видите эту шляпу на голове супруги полицейского — она вознеслась пурпурной с белым башней даже выше головы священника. Значит, сегодня действительно большое событие.

А вот и грек. Эта личность недоступна пониманию. Одна его улыбка способна бросить в холодный пот. Что ему нужно от них? Зачем он здесь, когда все тут не по его части? Кто мог вспомнить, чтобы он когда-нибудь шевельнул рукой? Говорят, что он помог доктору отправить Тимоти в Лондон. Удивительно! Какую выгоду он нашел в этом?

Вот доктор, он идет сзади и разговаривает со старой Рози. Поглядите-ка, а старый Никодемус поднялся с передней скамьи и освободил место, которое он занимал для тетушки нашего Тимоти. Но посмотрите снова на доктора, видите, он повернулся к нам и приветливо улыбнулся.

Добрый вечер, доктор! Мы этого не говорим, но это внутри каждого из нас. Доктор, этот худой, белый, с длинной шеей, с большим носом и горящими глазами человек.

Мфундиси Джеймс Убаба, пастор церкви св. Петра, в черной сутане. Он превосходит самого себя:

— Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать. — Его язык так и вертится во рту, и белые зубы сверкают над таким же белым стоячим воротничком. — Добро пожаловать. Добро пожаловать. Добро пожаловать. — Он прямо извертелся в приветствиях, Но даже не пытается пожать кому-нибудь руку.

— Да благословит вас наш дорогой владыка, мои друзья. — Он источал из себя такой заразительный восторг, что растаяла даже кальвинистская скорлупа Ван Кампа, и он очаровательно улыбнулся. Выражение лица Джеймса Убаба приобрело сразу значительно большую уверенность.

— Это подходит ему куда лучше, — шепнула Мэйми мужу. — Эти чернью имеют теперь какое-то сходство с братьями во Христе. Во всяком случае, приемными братьями, — поправилась она поспешно.

То, что муж ее благосклонно принял дружеское обращение мфундиси Убаба, позволило Мэйми осторожно коснуться локтя африканского священника. Она хотела придать ему смелости, заставить почувствовать, что его несколько несдержанные восторги поняты и оценены.

Она похвалила убранство церкви:

— Как прекрасны здесь эти цветы, мистер Убаба!

— О да, да, да, они прекрасны, не правда ли?

О, это так приятно, приятно, приятно, когда к тебе обращаются «мистер», тем более такая дама!

— Все это сделала своими руками тетушка нашего Тимоти, ну, а чай и угощение — дамы нашего прихода.

Это великий, великий вечер.

— Пожалуйста, миссис Ван Камп, не хотите ли вы сесть? Пожалуйста, садитесь, садитесь, садитесь. — Он усадил ее и повернулся к миссис Бильон. — Садитесь, садитесь, пожалуйста, пожалуйста, — он обогнул живот главного инспектора, чтобы показать Генриетте ее место.

Генриетта уселась, натянутая и чопорная. Теперь, когда она уже была здесь, она более чем когда-либо уверилась в нелепости этой затеи. Неуместный выкрик Рози в связи с какими-то ассоциациями с ее шляпой все-таки окончательно испортил ей настроение. Ее усики ощетинились в чувствительную антенну, схватывающую любые признаки скрытого антагонизма и недовольства.

Священник и его жена дошли уже до предела приличия! Генриетта фыркнула. Мэйми дотронулась до руки Убаба! Будь у Генриетты та проницательность, которой она любила прихвастнуть, она бы заметила, как сразу же дернулась вперед рука черного, словно готовясь и ожидая какого-нибудь действия со стороны любого из белых… И как чувствительно сжимаются, точно анемоны, отступая в глухую защиту, его пальцы, обожженные оскорблением, когда им отказывают в рукопожатии.

Доктор Вреде был катализатором. Он пожал руку. Убаба вновь обрел достоинство.

— Пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор… — Убаба так вертелся вокруг него, что понять, куда он хочет усадить доктора, было невозможно. Вреде пришлось охладить его.

— Послушай, человек, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Доктор, доктор, доктор. Садитесь сюда, садитесь, садитесь, пожалуйста. Отлично, отлично, отлично, — преподобный Джеймс Убаба гордо обвел взглядом конгрегацию, показывая всем свою радость и разделяемое сегодня всеми чувство общности перед алтарем.

Он поднял руку. Затем поднял обе руки. Постепенно от скамьи к скамье поползло «шш», и тишина воцарилась под его воздетыми вверх руками.

В этот момент преподобный Ван Камп решил, что настало время вмешаться. Он поймал локоть Убаба и что-то шепнул ему на ухо. Улыбка застыла на лице мфундиси Убаба. Он так мечтал открыть собрание своей проповедью, но могли ли его праведность и ораторское искусство тягаться с выпавшей всем честью послушать преподобного Ван Кампа? Он проглотил собственное разочарование. Какая честь, честь, честь! Он должен забыть о своем желании и быть скромным перед оком всевышнего. Вероятно, позже он тоже сможет благословить собрание. Но он сделает еще лучше! Почему бы не сказать несколько слов прямо сейчас, экспромтом?