Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Бильон смутно ощущал, что есть какое-то несоответствие между яркими цветами набивной ткани и пурпурным цветком шляпки, но что он мог понимать во всех этих вещах?

В тот вечер он чувствовал себя превосходно. Бола, который постоянно выводил его из себя, не будет. Он чувствовал себя мужчиной. Только Бол мог нарушить это его представление о себе самом и считать bonhomie [19] Добродушие, простодушие, простота ( франц. ). слабостью. Быть может, если бы кричал громче в свое время, он стал бы сейчас даже начальником района и сидел бы с высоким чином на погонах, а не с нашивками на рукавах. Может быть, такое сейчас время, что рука и нога полисмена должны быть тверды, а голос громок. Но мысль эта тут же показалась ему таким же вопиющим несоответствием, как красные цветы на платье Генриетты и пурпурный цветок на ее шляпке.

Как надлежит управлять людьми? В этот вечер он ощущал в себе такую уверенность, что считал себя способным руководить людьми одним лишь своим голосом. И если он может сделать это с людьми, то относится ли это и к кафрам? Кто они такие, эти кафры? Люди? Полулюди? Не такие уж они плохие. И чувствуют себя счастливыми, когда их оставляют в покое. Беда их в том, что они, кажется, не очень хотят, чтобы их оставляли в покое, — с этими агитаторами, возбуждающими их все время. Черт побери, люди, куда идет мир?

«Вот я со своей женой. Я не могу изменить мой образ жизни. Я уже слишком старый бык, чтобы тянуть тележку в другую сторону. Да, люди, кафр — такой же человек, как и я. Лягните собаку, и она вас укусит, если есть у нее хоть капля мужества. Погладьте ее, накормите, будьте с ней ласковы — и собака будет любить вас. О люди, я и в самом деле люблю собак! Они делают меня счастливым. Их большие глаза и мокрые носы, гладкая шерсть морды у моего колена — это и в самом деле нечто».

Он взял себя в руки.

— Сегодня был вкусный обед, дорогая.

Генриетта снова жеманно улыбнулась.

— Ты отлично справляешься с домом, Генриетта, в этом невозможно усомниться. Новая служанка из туземцев — хорошая стряпуха.

— Согласна. Тебе повезло — найти такую жену, как я… Не то что эти современные молодые девчонки… Хотелось бы мне знать, повезет ли Болу так же, как тебе. Ты в свое время был похож на него.

Похож на Бола? Бильона даже передернуло. Сильный — возможно, но похож на него? Бол негодяй, самодовольный негодяй. Еще годика два, и все это станет не по силам… и перейдет к нему.

— Похож на Бола, дорогая? Вот не думаю.

— Был когда-то, Паулюс. Теперь ты растолстел и постарел, а когда-то был таким, как он, сильным, быстрым, красивым.

— Я еще не так слаб.

— Может быть, и нет… Но ты так толст… И нет уже былой твердости, а?

— Да, твердости нет, дорогая. — Проще всего было согласиться, но мысли не унимались. «Тверд? Я не хочу быть твердым. Я могу обуздать дикую лошадь мягкими руками».

— Удачный вечер для доктора Вреде, а?

— И для этого молодого кафра, — добавила Генриетта, и в ее тоне послышалась неодобрительная усмешка.

— Он милый мальчик… И умный! — Бильон ничего не заметил.

— Слушай, Паулюс. Он всего-навсего кафр. И я не одобряла всю эту затею с его отправкой в Лондон… Но все равно, сегодня подходящий вечер для такого события… Ведь их у нас не так уж много.

Бильон открыл калитку.

— Ну, вот мы и пришли, дорогая.

Доктор вышел им навстречу. Он выглядел безукоризненно в своем темно-сером костюме с белым уголком платка в нагрудном кармане. На нем была белая рубашка и серебристо-серый галстук. Редеющие волосы аккуратно расчесаны.

Узкое лицо, сверкающие глаза и крупный нос придавали внешнему облику доктора своеобразие и оригинальность. Он медленно провел гостей в дом, скрыв свою растерянность при виде сенсационной шляпки Генриетты.

Когда дверь захлопнулась за ними, Бильон услышал, как где-то на главной дороге взревел восьмицилиндровый двигатель, и сразу же представил себе Бола, совершающего патрульную поездку.

Гости уже сидели в большой комнате с высокими потолками, где изящные шкафы, бюро и стулья из пахучего африканского ореха придавали богатый вид простенькой тахте и дюжине легких стульев.

Мэйми Ван Камп сидела справа, но все равно казалось, что именно там центр комнаты. На ней было простое черное платье с тонкой ниткой жемчуга. Бледно-желтая в полоску обивка массивного старинного стула была отличным фоном для ее красиво посаженной головы с большими глазами и нежно очерченным ртом на миловидном лице. Черные волосы Мэйми блестели. Ее присутствие излучало какую-то изысканность и то женское тепло, которого обычно недоставало комнате.

Рядом с ней на стуле орехового дерева восседал его преподобие Петрус Ван Камп, прямой как доска, внимая знакам уважения вошедших в комнату Бильонов. Бог навел на земле порядок, и Ван Камп никогда не мог понять брожения умов других людей — их сомнений относительно прошлого, настоящего или будущего. Бог требовал послушания, а послав на землю своего сына в образе человеческом, наделил священную братию консульским величием. Долг проповедника не зависит от светской власти, а закон для него написан везде: от Книги бытия до Апокалипсиса.

Хотя священник встал со своего места, чтобы приветствовать миссис Бильон, то был знак обычной вежливости, которая неожиданно приняла форму куда более личную, когда Ван Камп обнаружил, что на него смотрит поразительный пурпурный глаз ее шляпки. Но он выходил победителем, сталкиваясь и не с такими несуразицами; отнюдь не христианская идея сравнить эту женщину со своей женой заставила его посмотреть на черную шляпку Мэйми с трепещущей вуалью: это простительная вольность с ее стороны, учитывая, что сегодня отнюдь не требовалось одеваться, как на воскресную службу.

— Сейчас подадут кофе, — сказал доктор Вреде. — У нас есть время выпить по чашечке перед уходом… Да и мистер Мадзополус еще не пришел.

В комнате находилась еще одна супружеская пара: мистер и миссис Коос Смит. Коос был старшим надзирателем в городской локации. Он присутствовал здесь сегодня по праву: их с женой всегда используют для декорации. Они заполняли избирательные списки и церковные скамьи, пустые места на званых обедах, свободные стулья на теннисной площадке и за карточным столом. Они служили в благотворительных обществах, готовили кофе и катались на автомобиле во время выборов. Они делали все — и ничего. Они совершенно не имели лица. Они ничего не давали, ничего не брали, никакой пользы не приносили. Сегодня вечером они будут укреплять тонкую прослойку белых на передней скамье церкви.

Чету Смитов пригласил священник — этого было достаточно и в то же время являлось высокой честью. Его санкция гарантировала, что голос, к которому они прислушивались с колыбели, не обвинит их в нонконформизме [20] Нонконформизм — непринадлежность к государственной церкви. . Они пришли, и им тоже подадут кофе, их увидят, этих призраков, сидящих с краю, и они уйдут незамеченные, так как их присутствие не оставит по себе никаких следов.