Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Городок уже лишился своего третьего измерения в тени сумерек, спустившихся на него, точно покрывало, с высот Моддеркопа. Справа, окаймленный краем вельда и в безопасном удалении от отчего белого «дома»-города, находился туземный пригород — локация. Голубой дым жаровен, установленных на тропинках между хижинами, становился серым, смешиваясь с клочьями тумана над крышами, и поднимался к горным вершинам. Тепло, которое покидало небо, было теперь во всех домах, больших и малых, в защищенных скалами глиняных хижинах с плоскими жестяными крышами, тепло, насыщаемое запахом жарящейся тыквы. Мужчины, женщины и дети, черные и белые, наслаждались отдыхом, ожидая, когда в котлах поспеет еда.

Лаяли собаки. Мир дышал покоем. Солнце скрылось, и сумерки моментально спустились на вельд. Разговор двух африканцев, возвращавшихся домой в полумиле от доктора Вреде, долетел до него с такой ясностью, будто был вырезан в воздухе. Сами люди были едва различимы, но их голоса звучали отчетливо даже в деталях, беззаботно журча в какой-то субботней чепухе и поднимаясь при смехе.

Доктор Вреде вздохнул — о себе и о других людях. Он вздыхал о стремлениях, которые ушли от него, о щедрых мыслях и благородных побуждениях, какие нельзя было высказать, о стыде молчания, когда требовалось смелое слово, о неспособности людей понять простое человеческое сердце.

Сегодня вечером в маленькой церкви св. Петра, на краю туземного пригорода, они соберутся вместе. В большинстве своем — черные, но будет и несколько белых. Один или два придут, чтобы судить о том, действительно ли молодой черный постиг тонкости высокого искусства; другие придут просто потому, что случай не частый, или по долгу, или же просто провести время на концерте.

Кое-кто поймет музыку. Большинство — нет, но все оценят восхитительное искусство молодого человека, если не его гений.

Доктор Вреде поехал дальше, настроение его улучшилось; он подумал о том, что сегодня вечером Рози будет чувствовать себя королевой — да благослови, господь, ее доброе старое сердце. Она будет гордиться своим родством с мальчиком. Так же, как и Никодемус с его заразительной усмешкой и врожденной музыкальностью. Надеюсь, что он не принесет с собой свою гармошку. И Бильон. Это хороший человек. В нем мало поэзии и немного здравого смысла, но он тянется к тому специфическому образу чувств, которые делают человека человеком, если, конечно, не принимать в расчет его жену. Как мог этот бедняга прожить всю свою жизнь с Генриеттой? Но даже и в этом он безропотно выполнял свой долг. Бол был противен ему до последней степени — он заставлял Бильона задумываться и вселял в него сомнения и колебания относительно того, в чем прежде тот был уверен.

Священник Ван Камп, высокий, седовласый и повелительный, тоже будет там. Его роль на этом общественном сборище, как всегда, доставит ему удовольствие. Он будет восседать, подобно Моисею, к груди которого прижаты каменные скрижали, словно он вступает в личное соприкосновение с богом, как будто милосердие не право, ниспосланное ему свыше, а нечто такое, что дает ему превосходство над людьми. Руки Мэйми постараются по крайней мере убрать потихоньку эти каменные дощечки, чтобы в пасторе можно было разглядеть человека. А он будет преисполнен достоинства — того величия духа, какое обычно не показывал публично.

Мысль о Мэйми вселила чувство одиночества в сердце доктора Вреде, когда он покрывал последнюю милю на пути к дому. В этот час дня, когда маленький город и фермы влезли в свою скорлупу и семьи уединились в своем изолированном мирке, он всегда особенно остро ощущал свое одиночество и даже ревность. Ван Кампу на редкость повезло, что ему удалось получить в жены Мэйми, как не повезло доктору Вреде в его короткой и неудачной семейной жизни.

Вреде и Мэйми Ван Камп связывали узы духовного взаимопонимания, которое в конце концов оказалось сильнее, чем жажда иной близости. Было бы неприлично, даже если бы его не волновали соображения морали, пытаться соблазнить жену пастора.

И он и Мэйми оба знали искушение, и оба знали, что отлично подходят друг другу. Из их дружбы родилось взаимное уважение, не испорченное связью; какой бы возвышенной ни была эта связь, она оказалась бы дешевой и разрушительной. Но так или иначе, доктору Вреде всегда доставляло удовольствие общество Мэйми, и ее сегодняшнее присутствие было далеко не последней радостью, какую он предвкушал.

Он остановил машину и направился к двери.

— Рози! Рози! — позвал доктор Вреде. — Пора обедать.

Последними из белых гостей в доме доктора Вреде появились Бильоны. Старший констебль Паулюс де ла Рей Бильон, небрежно помахивая своим офицерским стеком с кожаной рукояткой, шагал по главной улице рядом с Генриеттой.

Не зная точно, до какой степени отразилось на его собственной внешности куполообразное сооружение из разноцветной ткани, водруженное на голове шагавшей рядом супруги, он держался все же с полным сознанием собственного достоинства.

То, что жена была в праздничном настроении, сомнений не вызывало, и так как именно шляпка служила причиной возбуждения, с каким она двигалась сейчас навстречу мечте об успехе в обществе, ему не следовало критиковать ее выбор. Шляпка стоила дорого. Она должна быть хорошей.

— Мне нравится твоя шляпа, дорогая, — повторил он в десятый раз.

Она еще выше задрала подбородок, жеманно и нежно улыбнувшись мужу. Облачившись сегодня в парадный мундир, с широко расправленными плечами, и не надев вопреки обыкновению очков, он казался еще красивым. Даже ленточки военных наград — у него их было пять, в том числе «Военная медаль» — придавали ему особый блеск, хотя Генриетта всегда с отвращением вспоминала те пять лет, когда он сражался в этой, по ее словам, «английской войне».

На его мундире не было ни пятнышка. И все же фигура Бильона потеряла свои пропорции из-за сверх меры массивного живота. Нижняя часть мундира свисала, как штора, вниз от третьей пуговицы, на которую падало все натяжение мундира в талии. Коротко остриженные светлые волосы отступали, оставляя две бухты залысин, нежно-розовых над его коричневым от загара лицом. На шее залегали глубокие складки, точно желобки, предназначенные для осушения пота.

На Генриетте было цветастое платье из тафты. Рукава до локтей стягивали ее массивные бицепсы подобно сосисочной кожуре, образуя у локтей какое-то подобие рыбьих жабр. Юбка свободно ниспадала вниз, едва прикрывая колени. Кверху от талии она являла собой целую серию вздувшихся складок, увенчанных причудливым сооружением — шляпкой с лентами. Укрепленный в центре шляпки красный цветок как будто указывал путь вперед.