Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Он насладился драматической тишиной и заговорил:

— Мои друзья, братья и дети мои. Нам выпало великое счастье собраться в этом храме Христовом, чтобы приветствовать нашего молодого друга Тимоти и послушать его музыку.

Все головы повернулись к ризнице, откуда появился Тимоти в сопровождении доктора Маквабе. Шепот и движение на скамьях нарушили гипнотическую тишину.

— Но позвольте мне прежде всего, — быстро произнес преподобный Убаба, — просить нашего глубокоуважаемого священника, преподобного Ван Кампа, который удостоил нас — наше африканское общество — своим присутствием, обратиться ко всем нам с благословением всевышнего.

Убаба склонился перед неизбежным и уступил место Ван Кампу, и тот поднялся, высоченный, как статуя Всемогущества, над темными рядами скамеек. Благоговейный трепет перед священником пронесся по церкви, когда он торжественно взывал к божеству снизойти к ним, чтобы убедиться в их дружеском единении и оценить талант, который Тимоти, так сказать, возвращает Всемогущему. Немногие отметили многосложную звучность его слов. Голос проповедника звучал сочно, глубоко и раскатисто, и слушать его было легко, как слушать гром, грохочущий где-то над горизонтом.

Преподобный Ван Камп возвратился на свое место, чтобы принять как должное легкое прикосновение руки своей супруги в знак восхищения проповедью.

Доктор Вреде представил Маквабе, Тимоти и трех певчих из Йоханнесбурга. Маквабе держался, как опытный артист, он занял свое место на вращающемся стуле, раскланялся и пробежал пальцами по клавишам органа в обе стороны, пробуя звук и наполняя церковь громовыми басами и умирающим шепотом дисканта.

Певчие встали, раскланялись и снова сели настолько синхронно, что три их фигуры слились в одну. Тимоти застенчиво наклонил голову. Он стоял один, мечтая только об одном — оправдать надежды, оказаться достойным. Все остальное — он знал это — не имеет значения. Все кругом ждут. Тетушка Рози, казалось, вот-вот взорвется под своей модной шляпкой — хороший вкус должен отличать семью Тимоти, — и дядюшка Никодемус (стоя в дверях церкви, он распространял вокруг себя запах спиртного) сгорал в лучах славы.

Тимоти чувствовал уверенность в себе. Три года музыкальной школы — это также и три года мытья посуды в доме на Лайонз Корнер. Несмотря на всю щедрость фонда и доктора, приходилось зарабатывать на жизнь самому. Эти годы — годы одиночества, становившегося временами невыносимым. Шесть отвратительных недель прожил он в Ноттинг-хилл Гэйт, видя в людях одну лишь ненависть. Он переехал в кроличью конуру у вокзала Эрлс Корт: пятиэтажное здание с высокими потолками, скрипящими лестницами и похожими на стон звуками унитаза. Он встретил дружеское отношение индейцев и пакистанцев, персов и англичан, двух канадцев и трех южноафриканцев — один из них, как и он сам, был зулус.

Но наибольший след в его душе оставила высокая белая девушка-манекенщица из Южной Африки, снимавшая комнату в том же доме. Они познакомились незадолго до отъезда Тимоти из Англии. Встретив его в холле, она приветливо обратилась к нему:

— Саку-бона.

Он растерялся — так его еще никто не приветствовал. Может быть, она хочет поставить его на свое место, принося и в эту страну социальные барьеры Африки?

Он подчеркнуто грубо игнорировал ее.

Но девушка оказалась настойчивой. Вскоре ему стало понятно, почему она тогда сказала ему «сакубона», а вечером, когда он взбирался по лестнице, — «хамба кале» [25] Добрый вечер ( африкаанс ). . Когда он заговорил, она не перебивала его, а, наоборот, жадно внимала каждому его слову. Их объединяло одно чувство — щемящая тоска по родине. «Могла ли тосковать по Африке белая? Было ли это чувство искренним? — думал он. — И существуют ли вообще белые африканцы?» Он давно уже усвоил тот урок, что значение слов заключено не в том, что слышишь, а что чувствуешь сердцем. И когда, наконец, его разум и совесть подсказали ему, что ее приветствие искренне, он сам стал искать встреч, в которых, как далекое эхо, присутствовал родной дом в этой чужой для них стране. Он отчетливо помнил свое последнее воскресенье в Лондоне: дюжина гостей, толпящихся вокруг столика с кофе и пивом в комнате черного, как ночь, Чарли Джона из Британской Гвианы. Дождливое небо низко повисло над печальными мокрыми крышами домов. Горячее дыхание собравшихся и жар двухсекционного электрического камина раскалили комнату, Все они истосковались по своим покинутым далеким странам и завидовали Тимоти, собравшемуся в обратную дорогу. Веселые калипсо магнитофонной ленты сменились печальными до острой муки нью-орлеанскими блюзами. Тогда Тимоти сыграл для них на своей флейте. Он рассказал им о завывании африканского ветра, свежего, молодого на раскаленных равнинах, и их печаль как-то незаметно сменилась радостью. Последняя нота прозвучала в полутемной комнате, сопровождаемая чьим-то глубоким вздохом. Тимоти поднял глаза: у двери стояла белая южноафриканская девушка. То была музыка и ее сердца; потом она предложила ему выпить вместе кофе в «Корилле» на Эрлс Корт. Он понял, что она до боли страдает по родному дому, так же как и он сам.

Они сидели в баре с притушенными огнями, сознавая внушенные людям комплексы, разделяющие их сейчас за этим столом; но оба чувствовали также и силу того, чем они владеют сообща. Они говорили о зеленых холмах Зулуленда, о влажном тепле Каталя, о благодатной земле Трансвааля и горных ущельях. Они не обращали внимания на разделявшую их стену, ни он, ни она не собирались завоевывать Иерихон, но они вместе смотрели на уходящие вдаль поля, и в этом была их победа.

Наконец она задала ему тот самый вопрос:

— Будешь ли ты счастлив, когда вернешься домой? — и вопрос повис мучительно и тревожно над паром, поднимавшимся от чашек с кофе. Сомнения вызывала не земля, а люди, которые ходили по ней.

— Буду ли я счастлив дома? — Он не ответил. Он сделал вид, будто просто не знает.

И вот теперь он ждет начала концерта. Но что значит даже его триумф в сравнении со страхом перед властью? Или улыбка доктора Вреде против угроз Бола? И как свыкнуться с мыслью, что правда, как подсказывал ему рассудок, лежит куда ближе к сжатым кулакам, готовым к удару, чем к слепому в своей простоте Никодемусу? Он не был уверен, будет ли счастлив, ибо знал, что люди в конечном счете стремятся к тому, что выше их, противятся тому, чего боятся, и недовольны чужими приказами. И эти сомнения внушали ему: он наверняка не будет счастлив.

В эту минуту, возможно, он познал славу успеха и удовлетворение, но что ждет его дальше?

«Привет Победителю-Герою», — возвестили вступительные громовые аккорды органа, сообщая всему вечеру королевскую торжественность. Тимоти чувствовал себя растроганным, но подумал: «Это уж слишком». Гимн исполняли в его честь.