Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

— Деньги!

Он протянул ей фунт.

Она вернулась с квартовой кружкой пойла матушки Марты, протянула ему, но сдачу не отдала. Он пожал плечами. Остаться с ней — ради этого стоило не считать денег. Сама она пила из маленькой эмалированной кружки.

После коньяка шимиян [28] Шимиян — сорт южно-африканского пива. пришелся ему не по вкусу, но он пил жадно. Он не чувствовал, чтобы напиток действовал на него, желудок и без того горел от выпитого коньяка, и кровь разгоряченно бурлила даже в кончиках пальцев, но ноги оставались холодными, как будто алкоголь жгутом перетянул их под коленями. Мозг потерял способность сопротивляться и всякую восприимчивость к опасности. Коньяк подавил разум. Не отрываясь от кружки, он жадно проглотил еще целую кварту дешевого пива — словно пил воду.

В углу двора какой-то пьяный мужчина обнимал женщину, его качало, и он с трудом удерживал равновесие, а женщина заливалась гортанным непристойным хохотом пьяной проститутки. Клейнбой посмотрел на женщину в желтом и черном, что сидела с ним. Она не собиралась его утешить.

— Еще денег! — требовательно заявила она.

Он нашел еще один фунт и протянул ей.

Она принесла новую кружку пива.

— Сдачи? — спросил Клейнбой, пытаясь взять агрессивный тон. Она покачала головой.

— Это стоит денег.

— Еще денег? Еще денег? Ты требуешь еще?

— Много денег.

Он долго шарил по карманам. Отыскал последние десять шиллингов. Женщина вышибла бумажку из его рук. Теперь она прямо издевалась над ним.

— За эти деньги? Меня за десяток бобиков? Не пойдет, человек.

— Но мы покупали пиво, на все мои деньги пиво, я дал тебе фунт. — Он силился вспомнить, сколько всего он дал ей денег.

— У тебя нет больше денег? — Она соблазнительно изогнулась, нарочно мучая Клейнбоя. — Где твоя машина? Ты покатаешь меня, большой мальчик? — Она придвинулась к нему совсем вплотную.

Медленно и тяжело распутывал он клейкий клубок своих мыслей и, наконец, смутно осознал цену, которая сломит женщину.

— В машине… — невнятно пробормотал он и сделал большой глоток из кружки.

— В машине? О чем ты?

— Дагга.

— Дагга, — она сразу очнулась и насторожилась. — Дагга? Ты принесешь мне даггу?

Женщина оглянулась: она боялась, как бы не подслушал кто-нибудь из тех пьяных, что сидели во дворе.

— Дагга! — по-ребячески гордо повторил он и торжественно откинул назад голову.

— Шш! Не греми языком, — прошептала она. — И много у тебя дагги?

Теперь коньячные пары говорили ему, что он снова может стать сильным и выбрать любую женщину по своему вкусу.

— Много? Ты спрашиваешь, много ли? Много, женщина!

— Где машина?

Он неопределенно махнул рукой.

— Спрятана.

— Послушай меня, сильный мальчик. Сходи-ка в свою машину и принеси мне дагги. Иди сейчас, большой человек, принеси ее мне, и всю ночь я буду женщиной сильного мужчины!

Она говорила, и в нем созревало решение.

— Идет! — Он встал. — Идет! Идет! Идет! — Слова доносились до нее, а он уже бежал по улице.

Весь мир могут покрыть его ноги, всех людей может он схватить своими руками, если пожелает, думал Клейнбой, и пьяное сознание увлекало его в направлении, которое он угадывал лишь подсознательно. Он бежал по нехоженым тропкам к окраине района лачуг, где начиналась потрескавшаяся от ветра и зноя коричневая тропа, узкой, еле видимой лентой протянувшаяся через темный вельд. Тропа извивалась под звездами, пока не исчезла у обрыва в глубоком высохшем русле, становившемся бурлящим потоком в период летних ливней. Сухое русло отчетливо проступало уродливым шрамом на пыльной коже вельда. Оно полукругом огибало деревню, затем поворачивало к северу сужающейся лентой и мелело там, где на его пути начиналась возвышенность и руслу приходилось лезть вверх.

Черный «понтиак» был спрятан в укромном месте, в более мелком, пересекавшемся с главным, высохшем русле, там, где оно делало зигзаг, точно перегибаясь в локте. Клейнбой соскользнул с обрыва в облаке пыли. Он встал на ноги, вспоминая, что пришел за машиной, но совершенно потеряв представление о конечной цели своих действий. Постепенно жадные мысли о женщине подсказали ему, что делать. Это была его последняя ясная мысль, ее надо не упустить далеко, держать под контролем: женщина, машина, дагга, женщина… Чувство пространства и собственного тела исчезло, его сменило бездумное устремление животного. Добежав до машины, он прислонился к крылу, как будто отдыхая и снова забыв, зачем пришел. Машина показалась знакомой. Сна была заперта. Он нащупал в кармане ключ, с трудом нашел дверной замок, вставил ключ, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье. Прошло несколько минут, пока он совладал с собой, выпрямился и сел за руль.

Автоматический рефлекс — включить зажигание, но попытка не удалась, так как в замке на приборном щитке ключа не оказалось. Еще несколько минут потребовалось, чтобы вспомнить, что ключ остался в дверце, доползти до нее по сиденью, извлечь его и нащупать замок зажигания.

Спрятанный под крутым обрывом высохшего русла «понтиак» был обращен капотом как раз туда, откуда канава с потрескавшимся дном могла вывести на поверхность вельда.

Клейнбой включил передачу. Под действием немыслимого нажатия на педаль «понтиак» рванулся с места, и его задние колеса неистово забуксовали — на первой передаче так неистово газовать мог только пьяный. И обычный бархатный звук двигателя стал ненормальным истошным ревом, когда машина брала последние сантиметры подъема.

Клейнбой взял курс на глухие улицы городка. Башня церкви св. Петра служила ему бессознательно избранным ориентиром. Скорее руки, чем мозг, диктовали решение двигаться к «неофициальному» въезду в городок через хаос туземных лачуг.

В нем не осталось ни мысли о собственном величии, ни возбуждения. Победа больше не имела значения, так как он перестал чувствовать что-либо. Левая рука твердо сжимала рукоятку скоростей, пока сильнейшая вибрация взбешенного двигателя не подсказала его пальцам команду — переключить передачу. Он перевел рычаг в нейтральное положение, а когда вторая передача решительно отказалась включаться, руки и мозг Клейнбоя потеряли последний контакт. Нога по-прежнему давила на газ, педаль уже упиралась в пол, но передача была выключена, и, как ни завывал двигатель, машина остановилась. Обескураженный, Клейнбой снял, наконец, ногу с педали и тут же сполз на сиденье.

Двигатель «понтиака» работал теперь неторопливо, ожидая, когда пьяный Клейнбой придет в чувство.

Минут через пятнадцать первая мысль, как мыльный пузырь, стала обретать форму и давить на мозг. Мелькнуло видение; женщина в черном и желтом в шибине. Женщина! Он приподнялся, включил передачу, и машина снова тронулась с места. Женщина, женщина, в черном и желтом!