Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Туземец Эммануэль оставался стоически невозмутимым. Ему не следовало влезать в этот разговор. Бол уже ходил на «пешее патрулирование» кладбища и раньше. Это занимало около тридцати минут. Оба белых считали его слишком глупым, чтобы понять, какого рода патрулирование совершал Бол: но вся локация отлично знала, что корова, которую баас ходит пасти, — девушка из греческой лавки. Это баас Бол глуп, что не понимает тщетности своего притворства. Какой смысл оправдываться, как он делает это сейчас:

— Я патрулирую кладбище, Экстейн, а машина там не пройдет. Останься здесь и наблюдай!

Слова были бессмысленны. Кого он хотел обмануть?

Но Эммануэль молчал. Бол шагал вверх по склону. Маис Бол испытывал гордость за свои тщательно отполированные сапоги: им ничего не стоило поймать отражение звезд и молодой луны. Тропинка была песчаная, и Бол шагал по твердому краю вельда у ее кромки. В правой руке он держал факел, как молот в руке Тора-громовержца [29] Тор — бог грома в скандинавской мифологии. . Он думал об Анне-Марии, и страсть кипела в нем, когда он приближался к трем старым камедным деревьям; гордо распрямившиеся, они беспрерывно шептались в дальнем углу кладбища, охраняя могилу, вырытую в 1847 году, когда первые переселенцы еще простирали бесстрашные щупальца своего влияния от гор Вааля до реки Лимпопо.

В таком месте свиданий вряд ли кто помешает. Ни один африканец не решится дойти по петляющей тропинке до этого угла призраков. В сухом шелесте камедных деревьев легко можно услышать голоса и представить поступь черных легионов, шагавших сотню лет назад; увидеть их дротики, вырисовывающиеся ночью в тех местах, где кора на светло-серых стволах деревьев изъедена черными трещинами. Смертельный ужас перед безмолвными надгробиями надежно защищал мир мертвых — это не касалось лишь Бола: лишенный воображения, он не ведал и страха.

Уже двенадцать раз приходил он к этим деревьям, и в безлунные ночи и при молодой луне. Анна-Мария отваживалась приходить потому, что он оберегал ее своим бесстрашием. Она кралась в темноту, защищенная его величайшим хладнокровием. И когда она, наконец, приходила, ее несдерживаемая страсть и безудержная свирепость его громадных ручищ и мускулистого тела становились друзьями теней, стражей духов и знакомого могильного камня.

Анна-Мария была для него прекрасной и желанной, хотя не так-то легко мог он увидеть ее тело в кромешной темноте свиданий. Но он чувствовал его, он знал его губами и пальцами. Он помнил его оттенки, игру желто-персиковых полутонов в свете и тенях греческой лавки, он помнил округлость ее фигуры, когда она наклонялась над кофейным столиком, — и, когда он был в лавке, она всегда наклонялась как можно ниже, чтобы он испытал весь соблазн двух пухлых белых агнцев, спрятанных в лифе ее платья. Ради этого воплощения мягкости и податливости и ждал он ее среди могил.

Сейчас он был один. Приподняв перекладину, он забрался за ограду и в ожидании прислонился спиной к дереву. Пока не было ни намека на присутствие Анны-Марии. Она боялась тропинки и обычно дожидалась, когда патрульная машина остановится на нижнем углу. Тогда она взбиралась на холм, делая вид, что не замечает Экстейна за рулем, и чувствуя себя в безопасности, зная, что позади машина, а впереди Бол и что с такой защитой ей не страшны никакие опасности.

Бол точно знал, сколько времени требуется Анне-Марии, чтобы добраться от угла улицы до кладбища: на две минуты больше, чем ему. Промедление действовало на него, как дрожжи: он знал, что она придет, и предвкушал ту кульминацию чувства, ради которой они встречались. Прислонившись к дереву, он отсчитывал мысленно секунды, отнимал их от заранее известного времени, ожидая услышать первый шорох ее шагов по песчаной тропинке и разглядеть первое движение в этой кромешной тьме. Рука плотно сжимала бедро.

Две минуты прошло, затем три.

Сейчас она придет!

Он ощущал отдельно каждый свой мускул, каждое напряжение сухожилий от плеч и до кончиков пальцев. Прилив силы томительно сжимал грудь.

Но она не появлялась, его колени дрожали от напряжения.

Он вышел из-за деревьев, чтобы попытаться увидеть всю тропинку, сбегающую вниз с холма. Но его настороженный слух ничего не улавливал. Он попытался совладать с желанием и раздражением. Нигде не было никакого движения.

Логика подсказывала, что, даже если его расчеты спутаны беспокойством ожидания или тем, что Анна-Мария идет слишком медленно, она должна вот сейчас прийти.

Сейчас!

Но нигде ни звука.

Кровь в нем бурлила. Конечно, она не станет останавливаться и разговаривать с Чарли, тем более что он, Бол, ждет ее здесь со своей любовью. Неуверенность стала разрушать образ. Ожидание сменилось острым раздражением. Анна-Мария опаздывала! Требующие утешения пальцы, мечтавшие о груди Анны-Марии, вцепились в кору дерева, отрывали кусочки и, сжимаясь в кулак, растирали ее.

Прошла еще минута — по-прежнему ни тени Анны-Марии. Четыре минуты сменились пятью. Если даже она придет сейчас, им придется все делать в спешке.

Раздражение превратилось в гнев. Страсть печальной болью сгорала в груди, заставляла кровь неистово стучать в висках.

— Чертова обманщица! — пробормотал он и затем громко крикнул: — Чертова обманщица, проклятая шлюха!

Призраки невозмутимо молчали, старые деревья стояли надменно, бесстрастные.

Яростный гнев перешел в мрачную злость. Возникло сильнейшее желание отколотить ее. Он повернулся к дереву, служившему ему укрытием. Черный язык коры, казалось, висел на ниточке, обнажая серый ствол дерева. Он схватил обеими руками нижний край коры, бросив факел на землю и упершись сапогом в ствол, рванул его изо всех сил, точно в порыве мести. Кора отдиралась, поддаваясь его неистовой силе и обнажая мягкую живую ткань дерева. Казалось, что он задался целью во что бы то ни стало вырвать гигантское камедное дерево с корнем. Вместо того чтобы с хрустом отделиться от ствола, сухая кора отказывалась с ним расставаться. Это сопротивление вывело Бола из себя. Упиравшаяся в дерево нога больше не была рычагом, и он, подпрыгнув, ухватился за кору повыше своими кулачищами.

Всем своим весом он потянул кору вниз, повиснув на ней, точно маятник. Дерево прекратило сопротивление. Высоко в живой своей плоти кора треснула, и ее мелкие сухие кусочки посыпались на фуражку Бола.

Он стоял, торжествующий, гневный, словно только что содрал шкуру с Анны-Марии — от щиколоток до подбородка.

Но на тропинке по-прежнему никого не было.

Бол с отвращением швырнул кору прочь. Бешенство клокотало в руках, ногах, сердце. Вид ободранного ствола дерева в какой-то степени успокоил его, и он зашагал, наконец, к патрульному автомобилю. Он освещал себе дорогу факелом, как будто единственной целью его патрулирования на кладбище была тропинка. Он возвращался. Пусть поможет бог тем мерзавцам, что нарушат этой ночью закон, поклялся он, и тут же вспомнил беглецов с даггой, этот мираж, за которым он гонялся с утра. Боже! Если бы они только появились здесь! Уж он бы их заполучил! Но он понимал, что на это надежд мало.