Александр Ноубл - Мальчик с флейтой

Пузырь лопнул, и видение исчезло. Он снова забыл, где он и зачем, забыл об опасности попасться с даггой, забыл, что он в Бракплатце из-за полиции Спрингса, забыл Динамита, забыл все его угрозы.

Опять пузырь стал надуваться, и он снова увидел женщину в черном и желтом.

Машина двигалась в направлении церкви. Мыльные пузыри больше не появлялись. После темноты вельда он хорошо различал теперь освещенные окна церкви. Машина шла ровнее: он старался совместить линию правого крыла с идущими в ряд пятью окнами церкви.

Нога по-прежнему со всей силой нажимала на газ. Когда он миновал локацию, подъем с вельда стал более отлогим. Машина зацепила одну из обитых железом лачуг, потом метнулась влево и сшибла жаровню.

Около самой церкви он въехал в город. Он успел разглядеть, что двойные двери церкви раскрылись как раз тогда, когда он проезжал мимо. Теплый луч света вырвался и упал на дорогу, как будто распахнулась печная дверка и выставила напоказ горячий мир, полный шума и движения. Но церковь уже осталась позади, и на дороге пока никого не было.

Женщина в черном и желтом!

Быстрее, быстрее! Машина мчалась по Второй улице. Он взял левее, и там, где кончился короткий квартал, повернул налево, на Третью улицу. Почему он гнал быстрее и быстрее? Гнал не он — его гнали, помимо воли. Быстрее, быстрее! Он не мог совпадать с этим. Быстрее! Быстрее!

Откуда взялся этот ужасный страх, что гнал его мимо прыгающих назад домов? Автомобиль сошел с ума от скорости, и Клейнбоя обуял ужас. Он почувствовал удар и металлический звон — это еще одна жаровня отлетела в сторону из-под колес. В воздухе перед глазами сверкали горящие угли. Кто-то пронзительно закричал. Он видел — там, где были фонари или горел огонь, — изумленные лица с широко раскрытыми ртами. Дома по обе стороны будто сметало назад. Он слышал, как скрежетали и скрипели на жесткой дороге шины «понтиака», а когда впереди показался тупик и он автоматически круто вывернул руль, они издали отчаянный вопль и его самого бросило в дрожь.

В ужасе Клейнбою показалось, что его околдовали, и он спешил в каком-то кошмаре разрушения — мчась от одних криков к другим, от стены к стене, из конца в конец, от огня к огню, и все быстрее и быстрее. Страх дико хозяйничал в его мозгу. Больше не было женщины в черном и желтом. Цели больше не существовало. Была бесконечная безумная охота. Ему представлялось, что все вокруг направлено против него: дома давили и окружали, дом за домом, и так до бесконечности; и кричащие люди, эти орущие и воющие чудовища, безумствующие в ночи; их крики и вопли были едки, как дым из жаровен и труб, клубящийся повсюду и жаждущий уду-шить его; агонизирующие, пугающие, оглушающие, угрожающие, обвиняющие, ненавидящие, устрашающие, убивающие, ужасающие голоса — как будто все кости из всех долин разом загремели, покинув могилы и материализовавшись в ветре, который хотел растерзать его; и сумасшествие ядовитого пойла, парализовавшее ногу, прижавшую педаль акселератора к полу. Этот паралич гнал его прямо навстречу судьбе.

Где сейчас Динамит в этой ночи? Где все эти африканцы, и их рты, и их глаза, и ужас, ставший смертельным экстазом всех женщин в черном и желтом, которые были краем пропасти?

Пять светящихся окон и широкая золотая пасть церкви снова вынырнули перед Клейнбоем. Церковь? Но я давно ее проехал! Церковь? Откуда она здесь? И призраки, черные призраки на крыше церкви, прыгающие прямо на дорогу, громадные и неподвижные, и ни звука — только открытые рты, и вот опять крики.

Автомобиль дрожал, когда огибал уклоняющуюся черную массу, он не раз подпрыгивал и кидался в сторону и, наконец, сбился с дороги. Баранка руля выскользнула из рук Клейнбоя, и тем тяжелее всем обвисшим телом надавил он на акселератор.

Как выпущенный из орудия снаряд, как безумный, автомобиль рванулся наперерез улице и врезался носом в стеклянную витрину магазина за церковью. Благоговейный страх заставил смолкнуть крики. Глицериновая пленка, обволакивавшая его сознание, стала тонкой и холодной как лед.

Казалось, что весь мир замер в трепете и ожидании. Теперь он это понимал.

Стон. Всхлип. Детский плач. И затем шумный гул и улюлюканье всех черных глоток всех черных женщин, завывающих в ночи.

Бильон, отправляясь в церковь св. Петра, распорядился четко и ясно: констебль Бол вместе с туземным констеблем должен осуществлять патрулирование в полицейской автомашине. Констебль Чарли Экстейн с двумя туземными констеблями должен находиться у полицейского участка с «пикапом» наготове — «пикапом», выполнявшим различные полицейские функции: патрульной машины и «Черной Марии».

Но как только доподлинно стало известно, что старший констебль Бильон отправился на концерт, Бол счел возможным сразу же слегка нарушить приказ, чтобы осуществить — с помощью Чарли — собственный замысел.

Он убедил Экстейна бросить двух своих черных помощников на полчаса и «прикрыть» его, Бола, на время свидания с Анной-Марией. Этот план они наметили заранее. Обычно Экстейн работал на совесть, угрызения которой никогда, правда, не могли противостоять отчаянному нажиму Бола, когда этот нажим вклинивался между ним и старшим констеблем, а этот последний был далеко и не мог проконтролировать его на расстоянии.

Так и было сегодня. В конце концов кругом царили мир и спокойствие. И ничего реально опасного не могло возникнуть во время этой обычной операции.

К половине девятого вечера центральный район опустел. Движение транспорта к побережью прекратилось. И лишь немногие случайные машины возвращались домой с юга. Население городка растворилось в своих домах: туземцы в локации, фермеры — на своих фермах. Все стало спокойно, если не считать звуков деревенской музыки на окраинах. Веселая простая мелодия, угасая, текла из дома, где справляли торжество.

— Пошли, Чарли, — нетерпеливо приказал Бол. Он открыл дверцу полицейской машины. — Залезай. Пора на охоту. Уже половина девятого. Сейчас она будет там.

Экстейн сел за руль. Туземный констебль Эммануэль, как призрак, сидел сзади. Бол прямо кипел от возбуждения. Ночь была спокойной. Так, как он и рассчитывал. Ничего делать не надо, кроме одного — все помыслы обратить к этой девушке. Не нужно даже жевать маис.

Экстейн круто развернулся и поехал по главной улице. Затем дал задний ход и поставил машину у забора, где кончались уличные фонари и начиналась петляющая тропинка к кладбищу. Место, выбранное для стоянки, давало Экстейну возможность видеть всю главную магистраль, не вылезая из-за руля.

— Отлично, Маис… В путь, мой мальчик! Все в твоих руках! — Он ухмыльнулся, явно желая быть на месте Бола, и, выразительно жестикулируя, предупредил: — Однако будь осторожен и сделай все, что и мне хотелось бы сделать!