Маша Трауб - Лишние дети

Я шла по гречке и пыталась разглядеть, кто сегодня в группе. Стасика я не увидела. Мне стало больно – не от гречки, а от того, что я не встретила друга, которому хотела все рассказать. Так много, что не знала, с чего начать. Первой меня увидела Ленка.

– Ретуза вернулась, Ретуза вернулась! – заорала она.

Все, кто шел по гречке, остановились как вкопанные.

– Идем! Идем! – кричала Елена Ивановна, но никто не двигался. Все уставились на меня.

Это по-настоящему страшно, когда на тебя смотрят двадцать человек. Как будто ты свалилась с другой планеты или болеешь смертельной болезнью и можешь всех заразить. Я из последних сил старалась не заплакать. И решила, что вечером попрошу маму вернуть меня на пятидневку. Ведь ей без меня лучше. Пусть заводит себе нового мужа, пусть что хочет делает. Но я не представляла, как проведу день в своей старой группе. С Еленой Ивановной, которая возвышалась надо мной и орала как резаная. А я в это время стояла в тазу с ледяной водой и не могла пошевелиться. Елена Ивановна кричала, чтобы я вышла из таза, но я не понимала, чего от меня хотят. Наконец она вытолкнула меня из таза. Помню, что меня трясло. Не от холода. От страха.

Не знаю, как бы дальше развивались события, если бы в группе не появилась тетя Света с завтраком.

– Опять над детьми издеваешься? – хмыкнула повариха, раскладывая по тарелкам кашу.

– Тебе какое дело? Где Люська? – Елене Ивановне пришлось перестать орать.

– Вчера на свидание ходила. Видимо, удачно, раз с утра не явилась, – ответила тетя Света.

– Так, быстро все одеваемся и за стол! – проорала Елена Ивановна.

– Ленка, не вопи так! У меня от тебя голова раскалывается, – сказала тетя Света.

Елена Ивановна замолчала. А я удивилась – неужели наша воспитательница боится поварихи? Неужели есть человек, который может заставить замолчать Елену Иванову?

– О, здрасте-мордасте! – Повариха увидела меня. – Ты опять здесь? Вернули? Ну и хорошо. Давай помогай мне. Тебя не надо учить, что делать.

Я бросилась расставлять тарелки.

– Эй, ребенок, ты что? Оденься сначала! – рассмеялась тетя Света.

Мне сразу стало спокойнее. Когда тетя Света называла меня так, я действительно чувствовала себя ребенком. Так нежно никто меня не называл. Но вдруг я подумала, что тетя Света просто забыла, как меня зовут, поэтому называет «ребенок». И мне опять стало горько.

– Ритуль, сбегай на кухню, дорогу-то помнишь? Там в шкафчике твои вещи висят, – подмигнула мне повариха.

Я пулей полетела на кухню. Тетя Света помнила, как меня зовут! Я не была для нее такой, как все!

Если бы меня попросили вспомнить, когда я стала взрослой, когда поняла, что нужно всего добиваться самой, научилась врать, воровать, я бы, не задумываясь, ответила – в старшей группе детского сада. В тот самый день, когда мама вернула меня с пятидневки в обычную группу. В тот день, когда я снова надела удобные трусы, теплую майку и не колющиеся колготки. Я ведь точно помнила, что они оставались в моем шкафчике на пятидневке. Наверное, тетя Света их забрала, постирала и погладила. Я была счастлива. И решила, что обязательно обниму повариху, когда вернусь в группу.

Я вернулась, но тетя Света уже ушла. Когда же я по-настоящему возненавидела Елену Ивановну? Именно тогда. В тот самый момент. И эта ненависть стала посильнее страха, обиды и всех остальных чувств, которые я до этого испытывала. Я поняла, насколько быстро состояние абсолютного счастья может исчезнуть, уступив место ненависти и злобе. Как легко, парой фраз, можно разбить то лучшее, что испытывает человек. И насколько становится больно, когда это происходит неожиданно, когда ты этого совсем не ждешь.

Елена Ивановна, увидев меня в халате, фартуке и косынке, выданных поварихой, фыркнула:

– Побирушка. Хуже, чем детдомовка.

Тогда я решила, что Елену Ивановну нужно наказать. Только не знала, как именно. И я так и не увидела Стасика.

– А где Стасик? – спросила я у Ленки Синицыной.

– Откуда я знаю? А ты правда была на пятидневке? – Ленке было любопытно.

– Правда. Там хорошо, – ответила я.

– Враки.

– Нет.

Я рассказала Ленке про волшебный ночник, кукольный и театр теней, торт на день рождения и про то, какие бывают воспитательницы.

– Враки, – опять фыркнула Ленка.

– Стасик болеет, – сказала подошедшая к нам Светка.

– Зачем ты ей рассказала? Пусть бы пострадала по своему Стасику! Надо было сказать, что он ушел! – прикрикнула на нее Ленка.

Светка вжала голову в плечи.

До вечера я думала о том, что мне делать. Просить маму вернуть меня на пятидневку или остаться в старой группе, чтобы отомстить Елене Ивановне? Я решила остаться. Месть показалась мне слаще ватрушек, которыми нас закармливала на пятидневке тетя Света.

Мама забирала меня поздно. Я опять сидела на качелях под приглядом сторожихи тети Розы. Мама заболела и не могла готовить. У нее был насморк и кашель. Я опять ходила все время голодная. Тетя Роза подкармливала меня сушками с маком и сухариками, обсыпанными сахаром. Я уже тогда знала, что запомню из детства – не мамины котлеты, не кашу, даже не торт тети Светы, а эти сушки с маком и сухарики с сахаром. А еще любительскую колбасу с кусочками жира. Колбаса мне досталась случайно. Я сидела на качелях и услышала, как кто-то скулит. Думала, показалось, но нет. Я пошла на звук и увидела щенка, застрявшего в щели под забором.

– Там щенок! – закричала я.

Тетя Роза вытащила щенка – мокрого, грязного, тощего, кожа да кости.

– Ну, и что мне с ним делать? Может, себе заберешь? – спросила меня тетя Роза.

– Мне мама не разрешит. Она не любит животных.

– Жалко. Глаза умные. Ладно, давай пока я его в сторожке у себя подержу. Авось не заметят. А там видно будет.

Тетя Роза занесла щенка в сторожку и достала колбасу.

– Ну, давай ешь. – Она бросила кусок щенку, и тот начал жевать так, что слюни потекли не только у него, но и у меня.

– А можно мне? – спросила я.

– Покормить хочешь?

– Нет, колбасу. Можно мне кусок колбасы?

– Можно, конечно. Надо будет к Свете зайти, объедки попросить, его же теперь кормить и поить… Да и тебя, судя по всему, – размышляла вслух тетя Роза.

Мы со щенком наперегонки лопали колбасу.

– Ну, как его назовем? – спросила тетя Роза меня.

– Не знаю. А какие имена у собак бывают?

– Барбос, Полкан, Жучка, – начала перечислять сторожиха.

– Филя. Как в «Спокойной ночи, малыши», – предложила я.

– Точно. Пусть будет Филей, – согласилась тетя Роза.

С тех пор я ужинала вместе с Филей объедками, которые нам выдавала тетя Света. Для меня она складывала порцию в отдельную тарелку, для Фили – в отдельную.

– У тебя солитер, что ли? – ахала каждый раз тетя Роза, глядя, как я уминаю запеканку или остывшую котлету.