Сергей Огольцов - … а, так вот и текём тут себе, да … (или хулиганский роман в одном, но очень длинном письме про совсем краткую жизнь)
- Название:… а, так вот и текём тут себе, да … (или хулиганский роман в одном, но очень длинном письме про совсем краткую жизнь)
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Array SelfPub.ru
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Сергей Огольцов - … а, так вот и текём тут себе, да … (или хулиганский роман в одном, но очень длинном письме про совсем краткую жизнь) краткое содержание
… а, так вот и текём тут себе, да … (или хулиганский роман в одном, но очень длинном письме про совсем краткую жизнь) - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Но в целом полезная монография, потому что авторы, несмотря на поголовную их зарубежность, обладают смелостью настоящих учёных, чтобы развести руками и честно сказать:
– Ну, хуй её знает, что она такое, шизофрения эта.
А подойди-ка с ласкою,
Да загляни-ка в глазки ей,
Откроешь клад какого не видал…
На данном этапе и при используемой ныне методологии, у науки имеется всего лишь только термин – «шизофрения», всё остальное покрыто туманом неопределённости.
Главный козырный туз, он же лакмусова бумажка, это – голоса. Их встретишь в любом учебнике по психиатрии.
Если тебе слышатся голоса, а вокруг ни души, значит ты – шизофреник.
Но если эти голоса говорят тебе:
– Спаси Францию!
Значит ты – святая, Жанна Д’Арк.
В той монографии явно не хватало специалиста-теолога.
Достаточно вспомнить святую Инес, чьё тело секундально покрылось длинным мехом, который и не позволил насильникам сломать её целомудренность.
Не жизнь, а малина специалисту от науки, в которой и светилам её не ясно что она такое.
Поставить диагноз – проще, чем два пальца об асфальт.
Берём так и не определённый термин и прибавляем к нему прилагательные: шизофрения – какая? круглая… двуствольная… шубовидная… Годится! Как у святой Инес.
Тамара на 4-м километре ещё не знала про все мои подвиги.
За сожжение плантации конопли вполне могла бы мне впаять «шизофрению аутодафного вида с комплексом Торквемады», в честь того абсолютно нормального инквизитора, что пачками отправлял еретиков на костёр.
Сам термин, «шизофрения», как и большинство его научных собратьев, взят из греческого и при исследовании корней обозначает «надтреснутый ум».
«Надтреснутый ум в виде шубы».
Ну, и кто из нас шизик?!
Они думают, что если обрядились в белые халаты и козыряют терминологией, в которой сами ни хрена не смыслят, то я им поверю больше, чем ичнянскому колдуну в рубахе цвета хаки с его теревенями про «кватеру»?
Эскулапики вы мои дорогие! Да я ж из Конотопа. Мой одноклассник Володя Шерудило говорил:
– Я не могу игнорировать данных квази-псевдоиллюзий, во избежание ультра диффузии моей транскоммуникабельности.
После 8-го класса он ушёл в «бурсу», она же ГПТУ-4, не то сейчас возглавлял бы Академию Наук и сидели б вы у него в приёмной в трепетном ожидании – примет он, или нет, вас, ханориков созовских?
Короче, пока никто не знает откуда берётся шизофрения, куда девается и сколько берёт за визит, то идите вы… да не просто идите, а идите вы…
Вот именно …)
С наступлением осени я уже знал, что это последняя наша осень вместе. Мне никто этого не говорил, но я чувствовал; постоянно.
Когда я приезжал из Конотопа, мы втроём шли в детсад в узких улочках частного сектора неподалёку. По субботам он не работал и вся игровая площадка доставалась безраздельно тебе, со всеми этими его теремками, горками.
Качель на железных прутьях пронзительно вскрикивала – кратко, душераздирающе.
Ира стояла в отдалении.
Потом ты начинала бегать по жёлтым листьям на площадке от меня к ней и обратно; но даже это нас не сближало.
Мы возвращались теми же улочками без тротуаров.
Я держал тебя за руку и не сводил глаз с плавной игры круглых бёдер под лёгким платьем шагающей впереди Иры.
Тоня получила квартиру для своей семьи где-то на улице Шевченко.
Гаина Михайловна строила планы сдавать комнату кому-нибудь из военных лётчиков с аэродрома в авиагородке, что по вторникам и пятницам выли в небе своими тренировочными полётами.
Меня ни в каких планах не было, да и быть не могло – со мной Леночка; а оставить её ещё и без папы я не мог.
Наши размолвки с Ирой стали менее отчаянными, но более частыми.
Я чувствовал неуклонное продвижение к концу, когда стану совершенно уже отрезанным ломтём.
( … наверное, это же чувствовал и Достоевский, когда его везли на эшафот, а он по знакомым улицам вычислял сколько ещё осталось до казни.
Разница лишь в том, что я не мог знать сколько осталось до этих слов Иры, но знал, что услышу:
– Убирайся в свой Конотоп! И чтоб ноги твоей в Нежине не было!.. )
Когда Ира так сказала, то вместе с болью пришло и маленькое облегчение – не стало чего бояться.
Свершилось.
Я уехал в Конотоп и начал жить половинчатой жизнью.
Работал в нашей бригаде, читал, писал, разговаривал, но половина меня куда-то пропала – отрезалась цель, ради которой я всё это делал раньше.
Меня немного развеяла командировка в Киев.
От СМП-615 там оказался я один и не знаю откуда съехались остальные рабочие на реконструкцию какого-то молочного завода.
Мы жили в пассажирском вагоне загнанном в тупик на его территории. Нам выдали постельное бельё, жёлтое от ветхости, но из-за этого же ласково мягкое.
Я занимал вторую полку плацкартного купе, чтобы не сворачивать матрас.
Отовсюду звучала одна и та же песня:
Листья жёлтые по городу кружатся…
Вспоминались листья на площадке безлюдного детсада.
По выходным я ездил в библиотеку Киевского Университета, в корпусе налево от памятника Тарасу Шевченко. Туда пускают и без диплома, с одним только паспортом.
В огромном тихом читальном зале с длинными столами, для каждого читателя есть своя лампа с абажурчиком. Там я читал в оригинале трактат Джона Милля «О свободе».
Вот где настоящая философия!
Он показал мне, что существует всего лишь две разновидности людей:
1) законопослушные верноподданные;
2) эксперименталисты.
А прочие расы, классы и вероисповедания лишь средство натравливать людей друг на друга.
Потом я нашёл Дом Органной музыки.
Наверно прежде в нём был католический костёл; пониже Республиканского Стадиона.
На концерт я немного опоздал и дверь оказалась запертой, пришлось тарабанить.
Мне открыли и я закричал как в ромненском автобусе:
– У меня билет! У меня билет!
– Хорошо, но потише можно? Концерт идёт.
Там зал сразу за входом, без всякого вестибюля.
– Извините.
Но он продолжал ещё что-то бубнить.
– Мне что – по второму разу извиняться?
И он утих, потому что под интеллигентским плащом на мне оказался синий вельветовый пиджак рабочих и крестьян, а над головой торчала прядь волос, как вздыбленная пружина.
Приглаживать не получалось, даже после дýша упрямая прядь, высохнув, снова вставала дыбом.
( … лет через тридцать такие взрывы из волос стали обыденной модой.
Так на меня подействовала разлука с Ирой …)
В первом отделении играли современную атональную симфонию – слушать просто мýка, кромсанье музыки; зато во втором звучал орган – фуги Баха.
Чудо случилось в январе.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: