Александр Михайлов - Языки культуры

Разумеется, эмблема вместе с постепенным ослаблением эмблематического мышления начинает и разлагаться. Так, очень поздняя книга эмблем — «Эмблемы и символы* H. М. Максимовича-Амбодика (1788) [см.: Хипписли, 1984], — собственно, уже вовсе не помнит о полной форме эмблемы, а имеет дело с ее остатками — надписями (часто сводимыми к девизам) и изображениями как знаками пиктур, т. е. как бы значками эмблематических образов и схемами схем.

«В рамках stilus omatus нередко собственным весом, эмблематическим или декоративным, наделяется и отдельное слово, как образ, приобретший самостоятельность, или как метафора. Оно как бы ведет свое особое искусственное (артифициальное) и статичное существование независимо от повествования» [Мартини, 1974, с. 88–89].

Такая картинность имеет прямое касательство к проблеме наглядности, но только не непосредственно к внутреннему видению, как бы таковое ни разумелось, но к топосу видения — к одному из готовых слов культурной традиции, к «словесно-зрительным» жестам.

Все написанное читается, и потому читается и все графическое. Совпадение «рисунка» и «письма» в греческом «графо» не случайно для истории культуры, и оно и должно было сказаться в поздних вербально-иконических со-полаганиях (синтезах). Читается, понятным образом, и эмблема [ср.: Шольц, 1982].

В этом жанре титульной гравюры эмблема надолго переживает эпоху барокко, заходя в XIX в.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. JL, 1976, т. 15, с. 94.

Об эмблематических программах вне пределов литературы, где тоже проявляется характерное для эпохи живописное-поэтическое мышление, см: [Хармис, Фрейтаг, 1975; Хекшер, Пирт, 1967, с. 193–221]. Относительно эмблематики в изобразительном искусстве XVII в. см. диссертацию (с обзором разных взглядов и их исторической логики): Звездина Ю. Н. Нидерландский натюрморт XVII века и традиции эмблематики. М., 1992.

Scriptores physiognomic! graeci et latini / Rec. R. Foerster. Leipzig, 1893, T. 2, p. 347—

См., напр.: Gandelman С. The poem as map: John Donne and the «anthropomorphic landscape» tradition // Arcadia, 1984, Bd. 19, H. 3, S. 244–251.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. JL, 1976, т. 15, с. 94.

Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980, с. 49.

Там же, с. 51. Слова с phyв центре представлений Пиндара; см. das gewachsene Wesen» у Пиндара: Marg W. Der Charakter in der Sprache des frьhgriechischen Dichtung: (Semonides, Homer, Pindar). Wьrzburg, 1938. Nachdruck: Darmstadt, 1967 (Libelli, Bd. 117), S. 88–93; phya характеризует у Пиндара все бытие человека (Ibid., S. 97); так, mamasthai phyдi означает «sich mьhen unter Einsatz dessen, was einem angehцrt und zur Verfьgung steht, von Gott, dem gottgegrьndeten Schicksal gegeben» (Ibid., S. 97–98); подлинное знание бывает to phyдi в отличие от рутинной technл; to de phyвi cratiston hapan (Ol. 9, 100); здесь же о развитии слов с phy- в Аттике для обозначения свойств характера вроде оус ephy Solцn bathyphrцn (Solon, fr. 23, 1); pephycen esthlos host’ philois (Soph. El., 322).

Иванов Вяч. Вс. Структура гомеровских текстов, описывающих психические состояния // Структура текста. М., 1980, с. 86, 88.

Зайцев А. И. Свобода воли и божественное руководство в гомеровском эпосе // Вестн. древ, истории, 1987, № 3, с. 140, 141.

См.: Иванов Вяч. Вс. Указ. соч. с. 80–85.

См.: Зайцев А. И. Указ. соч. с. 141.

Философский энциклопедический словарь. М., 1983, с. 431; ср.: Философская энциклопедия. М., 1970, т. 5, с. 430.

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. М., 1951, т. 6, с. 157–158.

Jьnger E. An der Zeitmauer. Stuttgart, 1959, S. 35.

Федин K. Собр. соч.: В 12 т. М., 1985, т. 9, с. 487.

См., напр., «этос» в роли «иронии»: Turasiewicz R. Zakres semantyczny кthos w scholiach do tragikow // Eos. 1978, Vol. 66, F. 1, S. 17–30.

Pindar. B.; Stuttgart, 1914, Bd. 1, S. 69, 79.

«Bey einer schцn bekleideten Griechischen Statue wдre die Frage nicht mehr lдcherlich. Sie ist wirklich ganz sie selbst, und die Bekleidung kaum von der Person zu unterscheiden» (Athenaeum (1799). В., 1960, Bd. 2, S. 43). Наш перевод сознательно коряв — по той причине, что важные для смысла моменты не передаются в гладком виде вследствие чуждости запечатленных в тексте представлений для современного языка. Обратим внимание еще и на слова, история которых сходна с историей «характера». Такова латинская «persona» в ее развитии от маски, личины (как знака индивида, отождествляемого с ним; см.: Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1978, с. 41) до «персоны» как человека, личности; ср. «парсуну», которую «снимают» с человека и которая его репрезентирует, с остаточным представлением о тождестве личины и самого человека- «лица». Функция портрета-парсуны — «оживление умерших», по выражению Симона Ушакова (см.: Евангулова О. С. Изобразительное искусство в России первой четверти XVIII в. М., 1987, с. 119; ср. с. 126. См.: Тананаева JI. И. Сарматский портрет: Из истории польского портрета эпохи барокко. М., 1979; Она же. Портретные формы в Польше и России в XVIII веке: Некоторые связи и параллели // Сов. искусствознание ’81, 1982, № 1, с. 85—125, особенно с. 93 — о соотношении иконы и портрета как запечатления святого в момент перехода от земного к вечному бытию). Ср. также греч. herm- в развитии от подпорки или утеса, камня (herma, hermis) до «гермы» (hermлs) как вида изображения. «Персона» демонстрирует процесс интериоризации, а статуя и герма — формы осознания человеческого через наделение внешнего человеческим содержанием.

Athenaeum, S. 43.

Schopenhauer A. Sдmmtliche Werke: In 5 Bd. Leipzig, 1905, Bd. 1/2, S. 35.

Шопенгауэр цитирует из У. Джонса (Ibid., S. 34): «The fundamental tenet of the Vedanta school consisted not in denying the existence of matter, that is of solidity, impenetrability, and extended figure (to deny which would be lunacy), but in correcting the popular notion of it, and in contending that it has no essence independent of mental perception; that existence and perceptibility are convertible terms».

Schopenhauer A. Op. cit. Leipzig, S. a., Bd. 3, S. 103.

Ibid. Bd. 1/2, S. 35.

«Субъект» — одно из слов, самым ярким образом засвидетельствовавших: процесс интериоризации; исторически subjectum прямо «переворачивается», погружаясь во внутреннее человека и даже отождествляясь с «человеком» как один из синонимов такового. Субъект Шопенгауэра претендует на то, чтобы быть тем, чем был прежде бог, — все познающим и никем не познаваемым. Об истории hypoceimenon/subjectum говорится во многих работах М. Хайдеггера.

Schopenhauer A. Op. cit., Bd. 3, S. 103.

Последующее развитие философии многообразно расчленило ту проблематику, которая у Шопенгауэра нередко содержалась в первозданном состоянии. Что касается истории древних культур, то обычно совершают обратную ошибку, различая и противопоставляя духовное и материальное в духе абстракций новейшего времени. См., напротив, анализ основных представлений Фалеса (в том числе «воды») в работах А. В. Лебедева: Лебедев А. В. Демиург у Фалеса: (К реконструкции космогонии Фалеса Милетского) // Текст: семантика и структура. М., 1983, с. 51–66; Он же. Фалес и Ксенофан // Некоторые категории античной философии в интерпретации буржуазных философов. М., 1981, с. 1—16.