Александр Кожедуб - Иная Русь

Так вот, тот же М. Ермолович недоуменно заметил, что ни одно имя литовских князей не объясняется литовским языком. Это обстоятельство не только удивляло, но и подталкивало к определенным выводам. Писатель Иван Ласков провел лингвистическое исследование, в результате которого выяснилось, что слово «литва» угро-финского происхождения. Как индоевропейское d/h/on (древнеиндийское danu) означало «вода», «источник», «поток», так и элемент «ва» (лит-ва, морд-ва, Моск-ва) в древних угро-финских названиях значил «река», «вода». На территории Беларуси исследователь насчитал тридцать шесть названий рек с элементом «ва» — Зельва, Моства, Прорва, Нарва, Кернава, Лахва и т. д. Исследователь перевел многие названия рек, городов, имена литовских князей. Зельва — дождевая вода, Сож — приток, Ваверка 10 10 Ваверка — белка (бел.). (река) — бродяга, Жигимонт — страшный человек, Скирмунт — злой человек, Ольгерд — живая краснота, Ягайло — молодой сосняк, отцовская вода (молодой сосняк над отцовской водой?), Вильня — новая река… Название «Литва» И. Ласков перевел как «племя пяти родов».

Конечно, гипотеза И. Ласкова небезупречна, на что резонно указал белорусский писатель из Польши С. Янович. По его мнению, название «Литва» — «Племя пяти родов» правильнее было бы перевести как «Пятиречье». А сам угро-финский элемент в этногенезе белорусской нации не первоначальный, а только третий после славянского и балтского. Он же вспомнил польского ученого Яна Чакановского, который на антропологическом материале выявил длительное существование в Жмуди (Жемайтии) значительного угро-финского анклава. Эти же анклавы он находил и на восточной Славянщине. По его мнению, между белорусами и литовцами и латышами существует отчетливая расовая идентичность (нордический тип).

Но при всех ее недостатках гипотеза об участии угро-финского этнического элемента в возникновении белорусской нации является той частью, без которой нет целого.

Таким образом, в конце первого тысячелетия нашей эры на территории современной Беларуси вырисовывается следующая ситуация. К двум большим этническим общностям, славянской и балтской, которые издревле жили на Днепре, Двине, Соже, Немане, Припяти и Березине, добавляются пришельцы — угро-финны (литва), радимичи (лехитская группа из Мазовии), дреговичи (полабские славяне, которые пришли с Балкан). И я не вижу ничего странного в том, что именно эти «пришлые» народы приняли самое активное участие в этногенезе белорусов. Они оказались той самой донорской кровью, которая вызвала пассионарный толчок, а вместе с ним дала начало условно новому этносу. Кстати, возникновение новых этносов именно и есть «перетекание» определенной субстанции из одного сосуда в другой (понятно, с изменением качества этой самой субстанции). Что я имею в виду? Да тех же древних греков или римлян, которые, с одной стороны, исчезли, а с другой — дали начала новым этносам на Апеннинах или в Элладе.

Пришельцы, племена угро-финнов, радимичей и дреговичей, оказались своеобразным ферментом, с добавлением которого в старых жилах потекла новая кровь.

Попробуем подтвердить эти слова новыми фактами. Я уже писал о феномене Новогородокской земли, организующего центра будущего Великого княжества Литовского. Самобытная славянская культура, которая сложилась в IX–XI веках, стала мощным фундаментом, на котором выросло сильное восточноевропейское государство, символами его явились замки Новогородка (Новогрудка), Гродно, Крево, Лиды, Гольшан, Несвижа, Мира и других городов. Но каковы истоки этой культуры? Возьму на себя смелость сказать, что родоначальниками понеманской культуры были дреговичи, которые пришли сюда с Балкан. На рубеже VI–VII веков многолюдное славянское племя полноводной рекой влилось в озерно-лесистую землю Принеманья. Ареал расселения дреговичей можно очертить следующим образом: на юге припятские болота, на западе густозаселенные земли мазуров, братьев по крови, на востоке кривичи, тоже братья, за Неманом и за Вилией, по всему Балтийскому побережью, они сталкивались с мелкими, но многочисленными балтскими племенами. Ни в коем случае не хочу сказать, что все эти заприпятские земли до прихода дреговичей пустовали. Однако очевидно, что большие пущи и непроходимые болота определенным образом сдерживали (до поры) колонизацию этой части Беларуси. Нужна была мощная экспансия, большое людское сообщество, которое захлестнуло бы леса, возвышенности и болота, как весенний паводок, и преобразило бы их.

Да, с приходом дреговичей земля начала менять свой облик. Приблизительно в одно время, на рубеже первого и второго тысячелетий, возникли города: Дорогичин, Мельник, Берестье, Сувалки, Белосток, Городня, Волковыск, Слоним, Новогородок, Несвиж, Клецк, Слуцк, Менск… Почему я включаю в этот ряд города, которые могли возникнуть и в результате кривичской колонизации, например, Городню, Слоним и Волковыск? Для этого есть основания.

Прежде всего, обращает на себя внимание факт внезапного, «взрывного» возникновения городов в заприпятско-понеманском регионе. Во-вторых, почти все здешние города имели единую планировку: замок, детинец, посад. В-третьих, наиболее древние памятники архитектуры, которые дошли до наших времен, говорят о самостоятельной школе монументального зодчества, отличной, например, от киевской и полоцкой.

Ну и самое главное — ареал распространения так называемых центрально-белорусских городов, язык населения которых позже лег в основу литературного белорусского языка. Изоглоссы этого ареала тянутся с запада на восток, верхняя граница их проходит по линии Белосток — Городня — Новогородок — Менск, нижняя (южная) по линии Берестье — Пинск — Туров — Мозырь — Лоев (здесь сильнее всего видно языковое взаимодействие дреговичей и полян), а третья, самая отчетливая, идет в центре Беларуси от Дорогичина на Ганцевичи и дальше через Слуцк до Рогачева на Днепре. Как мне кажется, центрально-белорусские говоры и были самыми устойчивыми, они меньше всего подпадали под то или иное языковое влияние, и оттого им легче было оформиться в государственный язык.

К сожалению, в современном языкознании нет работ, в которых исследователи попытались бы определить языковые особенности кривичского, дреговичского и радимичского элементов в белорусском языке. Отдельные работы по балто-славянским языковым связям время от времени еще печатаются, а вот исследований на предложенном уровне, диалектно-племенном, нет.

Говоря о взаимодействии и взаимопроникновении славянских и балтских языков, нельзя не остановиться на терминах «субстрат» и «суперстрат». В языкознании субстратом называются следы воздействия языка коренного населения, которые усвоил язык пришельцев. Суперстрат — это следы воздействия языка пришельцев, которые усвоил язык коренного населения.