Знание-сила, 2003 №10 (916)

Самый знаменитый физик XX века, Эйнштейн, без стеснения употреблял слова «Бог» и «религия». Быть может, и всуе, на взгляд профессионалов от религии, но, с его точки зрения, — в случаях жизненной необходимости, когда не находил лучших слов для выражения своей мысли или чувства. В одном из таких случаев Эйнштейн сказал: «Что меня по-настоящему интересует, так это был ли у Бога какой-то выбор при сотворении мира». Начитавшись Эйнштейна, я думаю, что фактически-то он был уверен, что выбора не было, но так и не придумал, как — на языке науки — выразить это свое интуитивное ощущение. Ощущение чуда познаваемой гармонии мироздания или, менее высоким штилем, ощущение уникального архитектурного плана этого здания и проработанности отдельных его частей, открывшихся взгляду науки.

Не слишком ли Эйнштейн и Сахаров ограничивали творческие возможности Творца? А не слишком ли ограничивают художника краски и холст, и поэта — звуки и слова, которые они — художник и поэт — получают в свое распоряжение готовыми? Если же задать ясный вопрос: «Откуда же тогда взялись исходные строительные материалы мироздания?», то историк физики XX века напомнит, что не всякий «ясно» заданный вопрос относительно неосязаемых объектов имеет смысл. И надо внимательно посмотреть на слова, использованные в вопросе: не слишком ли бездумно они взяты из области явлений осязаемых.

В судьбах Эдварда Теллера, «отца американской водородной бомбы», и Андрея Сахарова, «отца советской водородной бомбы», при всех их различиях, можно усмотреть фундаментальное сходство — оба физика-теоретика принимали решения и действовали в области, далеко выходящей за пределы физики и прямо влиявшей на судьбу мира и возможность мировой войны. О «смысле бытия», о смысле собственных действий и бездействия им приходилось размышлять с особой остротой и ответственностью.

Теперь послушаем, как Теллер ответил на прямой вопрос журналиста, как он обходится с «вопросом о Боге»: «О вещах, которых не понимаю, я говорить не буду. Но в XIX веке, если физик верил в Бога, он был вынужден признать, что Бог безработен: Он сотворил мир, а после этого будущее определяли законы причинности. Сегодня, если я решаю верить в Бога, го, в силу квантовой механики, для Него есть работа — будущее не определено».

Похоже, что в этом нефизическом вопросе Сахаров присоединился бы к своему коллеге по физике. В письме из горьковской ссылки близкому физику-теоретику он заключил обсуждение некой научной идеи словами, соединившими науку с жизнью: «Ну, ладно, подождем. Будущее покажет, кто прав, покажет всем нам и многое другое. К счастью, будущее непредсказуемо (а также — в силу квантовых эффектов) — и не определено».

Не следует думать, что Сахаров просто подчинил дела человеческие — и сверхчеловеческие — законам физики. Сфера науки — повтори мые явления. А в делах человеческих огромное место занимают события принципиально неповторимые. И в судьбе одного человека, и в судьбе человечества, и, быть может, в судьбе Вселенной. Не зря, обсуждая физику Вселенной, Сахаров в своих «Воспоминаниях» счел нужным подчеркнуть, что «религиозная концепция божественного смысла Бытия не затрагивается наукой, лежит за ее пределами».

И все же физика в целом, то есть история физики, может послужить опытным знанием для свободного интуитивного суждения о наблюдаемых явлениях за пределами науки.

В сентябре 1988 года Сахаров отвечал на вопрос корреспондента:

« — А вообще в судьбу вы верите?

— Я почти ни во что не верю — кроме какого-то общего ощущения внутреннего смысла хода событий. И хода событий не только в жизни человечества, но и вообще во вселенском мире. В судьбу как рок я не верю. Я считаю, что будущее непредсказуемо и не определено, оно творится всеми нами — шаг за шагом в нашем бесконечно сложном взаимодействии.

— Если я верно понял, то вы полагаете, что все не «в руие божьей», но «в руие человечьей»?

— Тут взаимодействие той и другой сил, но свобода выбора остается за человеком».

Так, по Сахарову, человек идет — рука об Руку — к «смутно угадываемой нами Цели» (этими словами заканчивается его Нобелевская лекция). На этом пути, в том же соавторстве, создаются неповторимые художественные произведения — жизнь отдельного человека и история человечества.

«Осмысляющее начало», без которого Сахаров не мог представить себе Вселенную и человеческую жизнь, не гарантирует оптимистического конца. Осмысленной — заслуженной — может быть и гибель: «Тысячелетия назад человеческие племена проходили суровый отбор на выживаемость; и в этой борьбе было важно не только умение владеть дубинкой, но и способность к разуму, к сохранению традиций, способность к альтруистической взаимопомощи членов племени Сегодня все человечество в целом держит подобный же экзамен».

Поскольку будущее не определено, результат этого экзамена может зависеть от действий отдельного человека. Во всяком случае, Сахаров действовал, исходя из этого. Из этого же исходили и его соратники правозащитники — и религиозно настроенные, и верившие только в человеческий разум и сердце. «Смутно угадываемая ими Цель» не оправдывала средств, которые, по их мнению, разрушали саму цель. Эта Цель не требовала жертв, но она предполагала свободу человека И, в частности, свободу совести.

С правовой точки зрения, сахаровский постулат (теизм и атеизм — чисто внутреннее и свободное дело каждого) совпадаете принципом свободы совести. Этот принцип в конкретной форме, как отделение церкви от государства, был выдвинут глубоко религиозными людьми еще в XVI — XVII веках. В середине XX века этот принцип получил международный правовой статус в принятой ООН Всеобщей декларации прав человека, согласно которой (ст. 18): «Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими».

Паратеизм, который я вычитал между строк жизни Сахарова, дает обоснование этой правовой норме, выстраданной человечеством.

Но из самой жизни Сахарова видно, что его теоретические идеи пропитаны живым чувством. Обычно с религией связывают чувство страха перед смертью. К Сахарову это не относится, и не только потому, что он вообще был бесстрашным.

Последние месяцы его жизни были, вероятно, временем наибольшей религиозной свободы в России. Советское государство наконец-то реально отделилось от церкви, а клерикальное наступление на общество еще не началось. Поэтому иссякли социальные причины псевдорелигиозности (сначала из-за сладости запретного, потом из-за конформизма), и свободное исповедание веры стало возможно.