Мэг Джей - Сверхнормальные

Разумеется, мысль, что обсуждение того, что гложет и беспокоит человека, может иметь целебный эффект даже спустя годы после ужасного события, предложена не Пеннебейкером. Она лежит в основе исповеди в христианстве; на ней базируется и психотерапия [718]. В конце XIX века Зигмунд Фрейд и его коллега, венский психотерапевт Йозеф Брейер, выдвинули идею так называемой разговорной терапии [719]. Они предположили, что многие эмоциональные и физические симптомы являются следствием невысказанных воспоминаний, обычно о негативных, тревожащих событиях. Они также высказали мысль, что, если предоставить человеку возможность поговорить об этих воспоминаниях, произойдет своего рода разрядка негативных чувств, за которой последует катарсис, и симптомы ослабнут либо исчезнут. Сегодня, более ста лет спустя, существуют десятки всевозможных форм психотерапии, эффективность которых подтверждена экспериментальным путем, но почти все они требуют, чтобы клиенты в той или иной степени рассказывали о своих страданиях. Некоторые исследователи в области психотерапии сделали такой вывод: все добросовестные подходы к психотерапии скорее похожи друг на друга, чем отличаются [720]; практически все формы терапии — от психоанализа до бихевиористской и когнитивной психотерапии — в той или иной мере являются разговорными.

Таким образом, возможно, исповедь действительно полезна для души или по крайней мере для здоровья человека. Данный факт подтвердил метаанализ почти ста пятидесяти исследований [721], хотя до сих пор никто точно не знает, каким образом это происходит [722]. Фрейд утверждал, что, изливая душу, человек открывает путь катарсису, освобождению и очищению от стресса, вызываемого негативными воспоминаниями и эмоциями, однако исследования показывают, что этим дело не ограничивается. Согласно одной из самых популярных теорий, польза, получаемая при избавлении от хранимых нами тайн и секретов, больше, чем просто снятие стресса; облекая свой опыт в словесную форму, мы помогаем себе постичь смысл собственных мыслей и чувств [723]. Как вы помните, для человека, особенно для ребенка, секреты нередко становятся следствием моментов, когда он говорит себе (если вообще что-либо говорит): «Для описания этого нет слов. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, куда это определить».

Что же это значит — взять чувства или опыт и в буквальном смысле вложить его в слова? Слова, по сути, ярлыки и категории. Это своего рода коробочки, по которым в организованном порядке раскладывается беспорядочное содержимое нашего ума. Поэтому, говоря о пережитом опыте и переживаниях, мы их сортируем, намеренно или ненамеренно, просто помещая в те «коробки», где они, скорее всего, должны лежать. Мы можем сказать: «Для этого есть слова. Я знаю, что с этим делать. Я знаю, куда это определить». Это действие само по себе делает самый необъяснимый или причиняющий беспокойство опыт более организованным и понятным и, соответственно, менее пугающим и расстраивающим. Созвучно сказанному Филлис Дороти Джеймс о детективном произведении, вкладывая чувства в слова, мы восстанавливаем порядок.

Исследования с применением томографии показывают, что сам акт речи смещает активность мозга из миндалевидного тела в префронтальную кору, из места, где «обитают» эмоции, в центр исполнительного функционирования. В одном из таких исследований участникам показывали фотографии сердитых или испуганных человеческих лиц; эти стимулы активируют амигдалу. Одной группе было предложено рассортировать фото, положив сердитые лица к сердитым, а испуганные к испуганным, а другую попросили подобрать слова — сердитое или испуганное, — описывающие увиденные лица. Так вот, у участников, которые «маркировали» лица словами, активность префронтальной коры повысилась, а активность амигдалы, напротив, снизилась [724]; у участников, которые просто сортировали фотографии, подобных изменений не наблюдалось. В других аналогичных исследованиях участникам показывали фотографии образов, которые обычно вызывают в мозге человека негативные эмоциональные реакции, например изображения акул, змей, пауков, пушек, авиакатастроф, автомобильных аварий или взрывов. Одних людей попросили просто разложить картинки — собак к собакам, змей к змеям, — а другим было предложено классифицировать каждую фотографию как естественную или искусственную угрозу. У первой группы наблюдалась мощная реакция в миндалевидном теле, а у второй — некоторое снижение активности в амигдале и повышение в префронтальной коре головного мозга [725].

Все эти исследования показывают, что слова стимулируют смещение активности из миндалевидного тела в префронтальную кору [726], поэтому, когда мы работаем со словами, разум начинает вытеснять эмоции. «Идея без имени похожа на бродячую собаку или дикую кошку. Чтобы ее одомашнить, вы должны как-нибудь ее назвать» [727], — пишет в своих мемуарах «Все еще жива» жертва холокоста Рут Клюгер. Или, проще говоря, «хочешь кого-то приручить, дай ему имя». Рейчел с удивлением узнала, что у того, что ее брат называл «голыми играми», есть другое название — сексуальное насилие со стороны сиблинга, — и еще большее удивление у нее вызвало то, насколько распространено это негативное явление. Она читала о родных братьях и сестрах, о насильниках и жертвах, и видела сходство и различие между ее и их опытом. В итоге она выбрала слова, которые показались ей самыми точными, и придала смысл тому, что с ней произошло в детстве.

«В результате я подобрала слово тому, что делал со мной брат, — сказала Рейчел. — Слово насилие мне лично не подошло, потому что это звучит слишком криминально, а я не думаю, что брат совершал преступление намеренно; а может, мне просто не нравится считать себя жертвой. Мне кажется, я много думала об этом, когда была младше, и именно в этом коренится моя любовь к Бэтмену и Коломбо. Я мечтала о правде и справедливости. Но теперь я думаю о том, что произошло, как об ошибке. Мой брат ошибочно считал, что его действия не оказывали на меня дурного влияния, а моя ошибка, хоть и невинная, заключалась в том, что я со всем этим долго мирилась. Так что мы оба допустили ошибку. Теперь, когда я это вижу, я уже не чувствую себя настолько сбитой с толку. Моя жизнь обрела смысл».

Далее Рейчел рассказала мне о том, что подтолкнуло ее прийти к психотерапевту. «Я никак не могла понять, как мой жених может любить меня, если в прошлом со мной случались такие плохие вещи, если я чувствую себя такой ненормальной. Но теперь я вижу, что некоторые события моей жизни были грустными, но не плохими. Я вижу, как ошибки, совершенные мной и братом, исказили все для нас обоих, но я больше не чувствую себя сумасшедшей. Я понимаю, почему была подавлена и иногда сердилась, но чокнутой себя не считаю. Я чувствую себя более нормальной, чем когда-либо, потому что рассказала о своих секретах и смогла наконец понять их смысл». Как пишет французская писательница Анни Эрно в своей книге La Honte [728], «возможно, пересказ, любой пересказ, делает нормальным любое действие, включая самое драматическое» [729].