Степан Жихарев - Записки современника

Гейдеке прибавляет, «что если издателя „Северного вестника“ и нельзя прямо назвать врагом Карамзина, то уже ни в каком случае нельзя считать его в числе людей, ему благоприятствующих. Кроме того, что издатель поместил в своем журнале критику на Карамзина, написанную в тоне весьма насмешливом, он еще присовокупил к ней собственное примечание, в котором говорит, „что почитает приятнейшею обязанностью засвидетельствовать искреннюю благодарность любезному сочинителю этой критики“. Следовательно, он вполне разделяет с ним мнение, в критике изложенное, а между тем этот любезный сочинитель, обозревая все рецензии, которые напечатаны были в „Московском журнале“ в 1791—1792 годах, издаваемом Карамзиным, не позаботился даже узнать, которая из них написана самим Карамзиным и которая нет, и все их приписывает Карамзину потому только, что журнал издавался под его именем».

В заключение Гейдеке предлагает свои выписки, о которых распространяться не буду, потому что «le secret d’ennuyer est celui de tout dire», 1и упомяну только о замечательном окончании статьи его. Вот оно: «Но если б г. Карамзин захотел обращать внимание на отзывы этих партий, если б вздумал дорожить хвалою непризванных ценителей его таланта или ставить во что-нибудь хулу своих завистников и если б, сверх чаяния, современники его оказались неблагодарными к его заслугам, то пусть удастся ему получить то же, чего так желал и что, наконец, получил Овидий: „Si tarnen a mein ori posteritate legar“», 2

5 февраля, понедельник.

Охота пуще неволи, говорит пословица, а я скажу: неволя пуще охоты. В субботу плясал до упаду и все с такими дамами, которые без меня просидели бы целый вечер на одном мес^Ь: их никто не ангажировал. Как весело!

Бал огромный, но совсем не такой великолепный, как того ожидали: все запросто, точно большой семейный вечер. 3Дом старинный. Пропасть картин, статуй, японских ваз и бог знает чего-чего нет! Но все как-то не на виду. Могучий хозяин сидел в углу передней гостиной с некоторыми почетными гостями и распивал с ними чай и какие-то напитки. Все они очень были веселы, громко хохотали и, кажется, что-то друг другу рассказывали. Возле хозяина сидели Сергей Алексеевич Всеволожский и Мятлев, женатый на графине Салтыковой.

Ужин, кувертов на двести, изобильный, но не пышный: на одном столе сервиз сер»ебряный, на другом и третьем, за которым мы сидели, — фарфоровый. Услуга проворная. За большим столом служили всё почти старики, а около нас суетились официанты вто~ рого' разряда. Молодая хозяйка почти не садилась и заботилась о дамах. О нашей братье, слава богу, никто не заботился, зато мы сами о себе заботились вдвое. После ужина, который кончился в одиннадцать часов, граф приказал музыкантам играть русскую песню «Я по цветикам ходила» и заставил графиню плясать по-русски. Танцмейстер Балашов, учивший ее русским пляскам, находился тут же на бале, для всякого случая: иногда граф заставляет и его плясать вместе с дочерью; для этого у них есть пребогатейшие русские костюмы, но на этот раз они вместе не плясали. В других же танцах почти постоянными кавалерами графини были губернский предводитель Дашков, очень тучный, но чрезвычайно легкий на ногу, и молодой человек Козлов, 26 26 Впоследствии автор «Чернеца», слепец и расслабленный. танцующие точно мастерски. В половине второго часа граф остановил танцы, закричав: «Пора по домам!». Музыка замолкла, и все стали подходить прощаться с ним. Коротко знакомых дам он иных обнимал, у других целовал руки, третьих дружески трепал по плечу и говорил им не иначе, как т ы.

Очень удивлялись, отчего градоначальник не был на бале, и выводили из того разные заключения; но говорят, что матушка Москва выводит заключения из всего; так что ж? в том худого нет: всякий будет з^ить осторожнее.

Сказывали, что у толстого Дашкова есть какие-то датские собаки, чрезвычайно складные, необыкновенно красивой шерсти и такого огромного роста, что.англичане предлагали ему за них большие суммы. Разумеется, Дашков предложения не принял и велел отвечать, что «русский барин собаками не торгует».

8 февраля, четверг.

Ездил к ректору просить о выдаче аттестата. Он сердечно рад отпустить меня скорее и советовал похлопотать у Антонского. Застал у него шестичувственного Брянцева, которого наши забавники прозвали так потому, что добрый профессор как-то однажды на лекции объяснял, что некоторые известные ученые не без основания признают в человеке вместо пяти чувств шесть, и это шестое чувство называют вожделением. Насмешникам только попадись на зубки, а между тем лучше быть шестичувственным, нежели совсем бесчувственным, как большая часть всех зубоскалов.

Брянцев сказывал, что новое издание гражданской печатью «Четвероевангелия» покойного Харитона Андреевича скоро поступит в продажу по 4 р. 50 к. за экземпляр. Говоря об этом издании, удивлялись огромному труду Чеботарева, труду почтенному и бескорыстному, обратившему на себя внимание не только всей религиозной публики, но и таких учителей церковных, каков преосвященнейший митрополит Платон и др. Страхов, между прочим, подтвердил, что Чеботарев действительно три раза переделывал свой свод, покамест не добился до точного и непогрешительного порядка в повествовании евангельских происшествий. Какова добросовестность и каково терпение! 1

Далеко сынку до батюшки! Паш Андрюша с своей Фелицией Вильмар (пустым романом Блаишара), 2с своими открытиями да воздушными шарами сам скоро обратится в мыльный пузырь. Зато Софья Харитоновна 27 27 Бывшая впоследствии замужем за извествпым доктором Мудровым. 12 С. П. Жихарев — дело другое: ум серьезный, учености бездна и в двадцать лет, кроме древних языков, знает столько наук и знает так основательно, что впору было бы иному профессору: это Паскаль в юбке. Зато уж и дурна собою — ах, боже мой, как дурна! Видно природа в дарах своих всегда соблюдает равенство и заменяет одни другими.

Вот как иностранцы толкуют о Чеботареве:

«Ректор Московского университета г. Чеботарев издал духовное сочинение, которое не перестает обращать на себя внимание ученых теологов: мы говорим о Своде четырех евангелистов. Это в высшей степени занимательное творение напечатано было в синодальной типографии и теперь должно скоро поя-; виться напечатанным в типографии университетской, и в другом формате. Чрезвычайно любопытно появление такого важного творения, принадлежащего по существу своему к области высших теологических наук и написанное лицом, не принадлежащим к духовенству, творения, требовавшего стольких экзегетических, герменевтических знаний и критических исследований, из которых автор, к удивлению всех, вышел с такой честью, так что, несмотря на превосходство существовавших прежде сочинений в этом роде и глубокие исследования новейших истолкователей, он не токмо сравнился с ними, но и превзошел их. Впрочем, почему же и не ожидать было этого от настоящего ученого, который хотя занимался и посторонним для своей части предметом, но занимался долгое время, с любовью и неутомимым прилежанием. И говоря об этом ученом муже, почему не отвечать людям, которые, судя по свойствам его простодушного характера, сомневались прежде в его таланте и удивляются теперь успешному окончанию предпринятого им огромного труда, изречением самого евангелия, которое так изучил он в продолжение полувекового почти труда своего: „Аще у человек невозможна, у бога.вся возможна суть“». 1