Дин Кунц - Ангелы-хранители [litres]

– На самом деле, если изменить генетический код собаки, то, быть может, ее удастся научить говорить, – продолжил Лем. – Вероятно, это будет нетрудно, хотя я не знаю. Однако, чтобы снабдить ее речевым аппаратом… необходимо произвести кардинальные изменения внешнего вида, что явно не устроит Пентагон. Поэтому такие собаки не будут говорить. Несомненно, общение будет осуществляться с помощью разработанной системы знаков.

– Похоже, ты не смеешься, – заметил Уолт. – Это, должно быть, какая-то гребаная шутка. Но почему ты тогда не смеешься?

– Подумай хорошенько, – стоял на своем Лем. – В мирное время… Представь, что президент Соединенных Штатов дарит от имени американского народа советскому премьеру годовалого золотистого ретривера. Представь, что собака живет у премьера дома или сидит в его кабинете, а значит, находится в курсе тайных разговоров партийной верхушки Советского Союза. Время от времени, каждые несколько недель или месяцев собака будет по ночам тайком ускользать из дому, чтобы встретиться с американским агентом в Москве и доложить о выполнении задания.

– Доложить о выполнении задания! Нет, ты совсем рехнулся! – рассмеялся Уолт, но как-то слишком нервно и неискренне, из чего Лем сделал вывод, что скептицизм шерифа, несмотря на его нежелание это признавать, постепенно тает.

– Говорю тебе, все это вполне возможно. И на самом деле такая собака была зачата путем оплодотворения in vitro генетически модифицированной яйцеклетки генетически модифицированной спермой и выношена суррогатной матерью. И после годового заточения в «Банодайне» в понедельник утром семнадцатого мая собака сбежала, совершив целый ряд хитроумных манипуляций и обманув систему безопасности заведения.

– Так, значит, собака сейчас на свободе?

– Да.

– Выходит, это она убивает…

– Нет, – ответил Лем. – Собака – безобидное, ласковое, чудесное животное. Я был в лаборатории Уэзерби, когда он занимался с ретривером. И пообщался с собакой, хотя и немного. Ей-богу, Уолт, если бы ты увидел, на что способна эта собака, увидел бы творение Уэзерби, это сразу вдохнуло бы в тебя надежду, что для человечества еще не все потеряно.

Уолт непонимающе уставился на друга.

Лем искал нужные выражения, чтобы передать, что значила для него эта собака. И когда ему удалось найти подходящие слова, грудь сдавило от нахлынувших чувств.

– Ну… я хочу сказать, что, если мы способны делать такие потрясающие вещи, если мы способны подарить миру чудо, выходит, мы еще на что-то годимся, и пусть пессимисты и мизантропы твердят обратное. И раз уж мы на такое способны, значит у нас есть могущество и, вероятно, Божественная мудрость. Мы не только создатели оружия, но и создатели жизни. Если бы мы смогли поднять представителей других видов на наш уровень, создав себе расу друзей, чтобы разделить с ними мир… наши верования и философские убеждения навсегда изменились бы. Самим фактом трансформации ретривера мы, таким образом, трансформировали себя. Поднимая собаку на новый уровень самосознания, мы неизбежно повышаем наше собственное самосознание.

– Господи, Лем, ты говоришь совсем как священник.

– Разве? Это потому, что у меня было больше времени для размышлений, чем у тебя. Со временем ты поймешь, о чем я толкую. Ты тоже это почувствуешь: невероятное ощущение того, что человечество уже на пути к Божественному началу. И мы имеем на это полное право.

Уолт Гейнс сидел, глядя на запотевшее ветровое стекло, словно пытаясь разглядеть некое откровение в потеках конденсата.

– Может, ты в чем-то и прав, – наконец произнес он. – Может, мы и впрямь стоим на пороге нового мира. Но сейчас нам приходится жить в нашем старом мире и приспосабливаться к тому, что есть. Итак, если моего помощника убила не собака, тогда кто?

– В ту ночь, когда ретривер вырвался из «Банодайна», оттуда сбежал кое-кто еще. – При мысли о необходимости признать, что у проекта «Франциск» была и темная сторона, Лем почувствовал, что его эйфория бесследно испарилась. – Они назвали его Аутсайдером.

Нора взяла журнал с рекламой автомобиля, где автомобиль в железной клетке сравнивался с тигром:

– Ну ладно, давай-ка посмотрим, какие еще моменты ты нам сможешь прояснить. А как насчет этого? Что тебя здесь заинтересовало? Машина?

Эйнштейн гавкнул один раз. Нет .

– Тогда тигр? – спросил Трэвис.

Гав.

– Клетка? – спросила Нора.

Эйнштейн завилял хвостом. Да .

– Ты выбрал эту картинку, потому что они держали тебя в клетке? – спросила Нора.

Да.

Трэвис, опустившись на четвереньки, нашел на полу фото одинокого узника в тюремной камере, после чего показал фото ретриверу:

– А это ты выбрал, потому что камера похожа на клетку?

Да .

– А еще потому, что заключенный на картинке напомнил тебе, каково было сидеть в клетке?

Да .

– Скрипка, – сказала Нора. – Кто-то в лаборатории играл тебе на скрипке?

Да .

– Интересно, а зачем им это было нужно? – удивился Трэвис.

На этот вопрос собака не могла ответить простыми «да» или «нет».

– Тебе нравилась скрипка? – спросила Нора.

Да.

– А ты в принципе любишь музыку?

Да.

– Тебе нравится джаз?

Пес ни залаял, ни завилял хвостом.

– Он не знает, что такое джаз, – заметил Трэвис. – Думаю, с джазовой музыкой его не знакомили.

– А рок-н-ролл тебе нравится? – спросила Нора.

Ретривер гавкнул один раз и завилял хвостом.

– Ну и что это должно значить? – удивилась Нора.

– Вероятно, и «да», и «нет», – сказал Трэвис. – Ему нравится рок-н-ролл, но не весь.

Эйнштейн завилял хвостом, подтверждая слова Трэвиса.

– Классический? – спросила Нора.

Да.

– Выходит, наша собака самый настоящий сноб, а? – улыбнулся Трэвис.

Да, да, да.

Нора восторженно рассмеялась, и Трэвис тоже, а Эйнштейн принялся счастливо их облизывать, тычась мокрым кожаным носом.

Трэвис оглянулся в поисках другой картинки и увидел фото человека на «беговой дорожке»:

– Полагаю, тебя не выпускали из лаборатории. И все же им нужно было, чтобы ты оставался в форме. Значит, они именно так тебя тренировали?

Да.

Осознание, что они совершили открытие, опьяняло. Даже если бы Трэвису пришлось общаться с инопланетянами, вероятно, он и тогда не был бы так потрясен и взволнован.

Я падаю в кроличью нору, думал Уолт Гейнс, слушая Лема Джонсона.

Этот новый высокотехнологичный мир космических полетов, компьютеров в каждом доме, спутниковых телефонов, промышленных роботов и теперь биологической инженерии, казалось, никак не связан с тем миром, где родился и рос Уолт. Ради всего святого, во время Второй мировой войны он был еще ребенком, а тогда даже еще не существовало реактивных самолетов. Уолт был родом из незатейливого мира похожих на корабли «крайслеров» с хвостовым оперением, дисковых, а не кнопочных телефонов, часов со стрелками, а не электронных. Когда родился Уолт, о телевидении никто и понятия не имел; в бытность Уолта никому даже в голову не приходило предсказывать ядерный Армагеддон. У Уолта возникло странное чувство, будто он переступил через невидимый барьер между своим миром и стремительно развивающейся другой реальностью. Это новое царство высоких технологий могло быть прекрасным или пугающим, а иногда – и тем и другим одновременно.