Леонид Дюк - Теория поля

Он очень изменился буквально за несколько месяцев. Превратился из горячего, импульсивного мальчишки в рассудительного и ответственного руководителя. Он и сейчас еще мог запросто заразить всех окружающих своим неуемным оптимизмом и энтузиазмом, когда первый замечал на горизонте решение сложной проблемы или выход из очередного тупика. Но теперь он не срывался по мелочам, аккуратно подбирал каждое сказанное слово и тщательно взвешивал за и против, перед тем как принять ответственное решение.

К подчиненным он был требовательным. Даже маститые, заслуженные ученые удивлялись той легкости, той решимости с которыми Козырев ставил им задачи. Авторитеты для него не существовали никогда, но теперь он научился правильному подходу к людям и мог дать поручение, попросить или даже потребовать таким образом, что у подчиненных не возникало отторжения, не задевались личные чувства. К тому же ничто так не вдохновляет коллектив, как личный пример руководителя. Видя, что Козырев сам отдается работе весь до конца, до последней минуты или секунды, они подсознательно тянулись за ним, стремились не отставать. Хотя, конечно, требовать от сотрудников работать в том же режиме было бы просто нелепо. Каждый определял для себя график самостоятельно. При этом общий энтузиазм и желание работать были на таком высоком уровне, что буквально у всех скопилось огромное количество переработок. Даже привлеченные в качестве консультантов гранды российской науки стали появляться в лабораториях гораздо чаще, чтобы самим воочию понаблюдать, поприсутствовать при рождении потрясающих, грандиозных открытий.

Создается ощущение, что уже вот-вот, совсем рядом, еще чуть-чуть, еще один рывок, еще один шаг – и успех придет. Нужно собрать остатки сил и дожать, дотерпеть, дотащить этот тяжкий груз до последней финишной ленты. Когда цель близка, буквально видна перед тобой, лишь протяни посильнее руки, вытянись в струнку и, возможно, удастся схватить ее, подтащить к себе. Но нет, не хватает, пока не хватает каких-то ничтожных сантиметров, чтобы зацепиться. В последний момент победа ускользает прямо из пальцев, но не исчезает бесследно, а лишь немного отодвигается и продолжает звать к себе, манить, дразнить кажущейся простотой и достижимостью.

Как-то раз после очередной локальной неудачи Козырев сам приехал в лабораторию одного из подмосковных оборонных институтов, в которой проводился эксперимент по одному из направлений исследований. Расстроенные ученые, уже обнаружившие, что научное открытие вновь откладывается на неопределенное время, сгрудились вокруг стола, на котором были разбросаны многочисленные бумаги с многоэтажными формулами. Тут и там на листках пестрели яркие исправления и рукописные вставки. Цифры, уравнения, комментарии. Двое из собравшихся о чем-то горячо спорили. Все были настолько увлечены процессом, что не заметили появления руководителя. Арсений пару минут наблюдал за дискуссией, потом громко поздоровался. Сотрудники повернулись на звук голоса, и спор на время прервался.

– Что так бурно обсуждаете? – обратился он к ним с логичным вопросом.

– Да вот, Арсений Павлович, пытаемся понять, каким образом изменить параметры эксперимента, чтобы достигнуть уже наконец нужного результата.

Козырев подошел к столу и стал внимательно разбираться в хаосе перечерканных бумаг. Время от времени задавал короткие вопросы и, получив ответ, вновь погружался в чтение формул. Вдруг он, указав на одно из мест в вычислениях, удивленно воскликнул:

– А вот этот переход мне непонятен, на основании чего это вы сделали столь смелое предположение? Вы думаете, все так просто? – вопрос звучал риторически, поэтому ответа не последовало. Арсений еще какое-то время смотрел на листок бумаги, потом, очевидно, придя к какому-то заключению, закончил фразу: – Да, действительно, все просто. Но совсем не так!

Резким движением он положил листок обратно на стол, пару секунд еще смотрел на него, затем перевернул и на чистой стороне, схватив подвернувшийся огрызок карандаша, размашистым почерком нарисовал несколько математических выкладок. Остальные ученые настолько плотно обступили стол со всех сторон, стремясь уследить за ходом его мыслей, что протиснуться кому-либо еще было уже просто физически невозможно. Когда Козырев закончил, один из спорщиков разочарованно сообщил:

– Ну нет, этого не может быть! Слишком сложные математические вычисления потребуются!

– Наши математические затруднения Бога не интересуют. Он интегрирует имперически!

Фраза любимого Эйнштейна пришлась как нельзя кстати. Все засмеялись. Напряженная, нервная обстановка, вызванная очередной неудачей, несколько разрядилась. Люди сбросили с себя груз прошлых ошибок, расселись поудобнее, кто на стулья, а кто и на краешки столов, и приступили к неторопливому и вдумчивому обсуждению свежего предложения своего руководителя.

На следующий день Козырев и Малахов традиционно беседовали в зашкафном закутке, который теперь стал безраздельной вотчиной нового руководителя группы. Любопытно, что, имея обычно абсолютный порядок внутри своей головы, вокруг Арсений умудрялся создавать полный хаос. Так, по крайней мере, мог подумать любой посторонний человек, оказавшийся в импровизированном кабинете. Бумаги валялись везде: на шкафах, на подоконнике, даже на полу стояло несколько ровных кучек. Не говоря уже о столе, заваленном сверх всякой меры. То тут, то там попадались рваные обрывки с непонятными каракулями, заботливо прикрепленные канцелярскими кнопками прямо к стене или даже к мебели. В углу стоял флип-чарт с внушительным блокнотом формата А1. Множество листов было уже исписано и перекинуто через держатель. Три из них, вероятно с наиболее ценными мыслями, размещались как попало неподалеку на стене и крепились к ней самыми разнообразными способами, от скотча до жвачки.

Однако сам хозяин кабинета легко ориентировался среди всего этого нагромождения. Когда в голову приходила интересная мысль, для мелких деталей в мозгу не оставалось вычислительных резервов. Но он всегда тщательнейшим образом следил за сохранением постоянно возникающих ценных идей и в нужный момент мог легко найти любую необходимую информацию.

Козырев иногда сам удивлялся, обнаруживая время от времени новые любопытные детали в интерьере, процесс появления которых абсолютно не мог припомнить. Как, например, можно объяснить наличие тяжелой бронзовой пепельницы на антресолях, на высоте более двух метров от пола? На самом деле, когда очередной лист в блокноте подошел к концу, а математические выкладки еще нет, Арсений не задумываясь оторвал исписанную страницу и, чтобы она продолжала оставаться перед глазами, приложил ее к шкафу, немного загнул сверху и прижал первым подвернувшимся под руки тяжелым предметом. Потом, когда вывод новой формулы завершился неудачей и все листы бумаги отправились в корзину, пепельница так и осталась стоять на шкафу. При этом сам автор совершенно не помнил, как поставил ее туда – все его мысли были там, внутри идеи, казавшейся на тот момент прорывом, но лопнувшей в итоге как мыльный пузырь. И это не рассеянность, как может показаться со стороны, это, наоборот, наивысшая степень сосредоточенности, концентрации всех внутренних резервов организма.