Александр Курляндский - Город неудачников

— Ха-ха!.. Видели… А?! А красочки?.. А?.. Краски!.. Красюлечки…

До нас дошло. Светлые разводы — это картины.

Все здесь расписано. Везде картины. Они будут здесь. Всегда… И никто никогда не увидит их. Ни один человек!

— …эта сцена и этот театр являют собой самый большой недостроенный кукольный театр в мире…

Группа экскурсантов слушает женщину. Широкий балахон скрывает могучие формы тела. При взмахах руки мелькают белые подмышки.

— …только в третьем веке, у греков, был подобный нашему недостроенный театр. Но тот театр не идет ни в какое сравнение с нашим!

Все дружно расхохотались. «Нашли чем хвастаться»,

— подумал я.

Женщина-экскурсовод заметила нас:

— Отойдите. Вы не из нашей группы.

Но мы продолжали стоять.

— Отойдите, отойдите! Вы не из нашей группы, отойдите! Отойдите, я прошу вас! Отойдите! Немедленно отойдите! Отойдите! Отойдите!!

Она кричала. Почти дергалась в судорогах.

Мы отошли.

— Не из нашей группы, а тоже… На стене — хаха-ха!..

Ха-ха-ха!!

И снова мы шли в поисках выхода. Прямо… налево… направо… прямо…

В глаза ударил свет фонаря.

— Ребятушки, милые… Ах, мои хорошие… Песики, кошечки, кисочки, кисоньки…

Сержант слюнявил нас поцелуями, припечатывал в обе щеки, поглаживал места поцелуев шелковистыми усами:

— Где же, распропасти его душу, выход? Где же, раскряхти его, расчехвость в хвост и гриву, отсюдова? Ох, уж и не выйти нам никогда, ох, уж солнышка не увидеть, папу с мамой, а?!

Мы пошли вместе. Перед нами прыгало пятно фонарика.

В реве и грохоте просвистели мотоциклисты.

Сдернули с сержанта фуражку… Хохот…

Окатил ледяной водопад, сбил с ног, потащил по скользкому днищу, тыкая углами, стукая ребрами на изгибах русла, понес все быстрее, стремительней и выкинул в море света и воздуха…

Мы оказались на скалистом выступе. Тучи зацеплялись о волны, раскручивались… Ветер сдувал нас, пытался сбросить вниз, в морскую пучину. Пришлось возвращаться назад.

— Ой, бедняжечки! На вас же лица нет! Ой, ой! Вы же помрете на глазах, ой, ой!!!

Дрожащими руками она пыталась налить воду в стакан, но струя ударила мимо. Она еще больше взволновалась. Дернула рычаг — разорвался цилиндр.

Нажала кнопку — бабахнул сироп…

— Ой, да что это я так волнуюсь?! Да с чего это меня так, так-так трясет, так?! Так! Так-ха-ха! Ха-ха!

Руки ее продолжали дергать, нажимать, включать…

Через несколько мгновений все было кончено.

Груда обломков осталась на месте будки. Песок жадно впитывал последние капли влаги…

И снова мы шли, шли, шли…

И вышли, наконец, прямо в центр города, у фонтана, там, где играл оркестр и кружились в вальсе субботние пары: дамы в белых по-летнему платьях, мужчины в смокингах, матросы, дети.

Все дышало цветами и вечерней свежестью. С гор спускался туман. По руслу высохшей реки он накатывал на дамбу, переваливал и полз вниз.

Отдельные языки тумана лизали подножие холма

Гулливера, откуда и начался наш трагический путь…

— Миленькие мои, друзья-товарищи по беде, в трудную минуту никогда не забыть… Попейте водички, а я отдышусь…

Сержант вынул из кармана бумажник.

— Вот…

Мы пошли к окошечку киоска.

Мария-Луиза кивнула в сторону сержанта:

— Смотри!

Сержант, воровато пригибаясь, шел к телефону-автомату.

Он снял трубку, приблизил лицо к дулу микрофона и заговорил жарким шепотом:

— Алло, барышня? Мне полицию, да… Господина майора мне! Господина майора! Алло?.. Не могу громче!.. Что? Не могу, говорю, громче… Они здесь… Что?! Да не могу я громче, — заорал он. –

Здесь они, те, которые… Понял, наконец?.. Ах, глухая тетеря! Громче не могу!!

Сержант орал в трубку, крыл дежурного последними словами:

— Ах, зверина-образина!!! Уродина! Гадина! Ах, ублюдок глухой, мерзость глухая!!!

Мы не стали дожидаться окончания разговора…

…Мы идем по набережной. Звучат музыка, смех…

— Легко жить, когда от тебя ничего не зависит, — говорит Мария-Луиза. — Ты неудачник. Такова твоя судьба, твой рок. Смирись. Признай свое бессилие перед судьбой, и сразу станет легко. Можно даже смеяться и петь вместе с другими неудачниками. Да?..

— Да, — сказал я.

— Что— «да»? Чего — «да»?

Ее глаза горели:

— Убирайся!

— Ты чего?

— Ненавижу таких, как ты! Слабаков, слюнтяев. Отваливай!

Раздался душераздирающий крик: за чугунной решеткой разгуливал тигр. Он мирно, по-домашнему облизывал девчушку в голубом платьице. Девчушка отдергивала руки, орала, лицо ее съехало набок.

Все попрятались за углы, кусты, будочки.

Тигру наконец надоел этот ор. Он поджал уши и пошел обратно, к шатру цирка, около которого стоял трясущийся укротитель.

— Даже тигры у нас ублюдочные, — сказала Мария-Луиза. — Сожрал бы эту уродину, может, подействовало…

Из укрытий весело выходили люди. Они поглаживали девчушку по голове. Девчушка хихикала.

Навстречу нам шел сержант. Цепью. Он и штук пять полицейских. Цепь прочесывала набережную.

— Родные. Братья и сестры! — обрадовался сержант. — Ненаглядные мои, золотые, распрекрасные… Опять, опять в догонялочки?

— Нет, — сказала Мария-Луиза. — Не будем.

— Почему?

— Нас здесь нет.

— Как?

— Мы уплыли. Вон на том пароходе.

И Мария-Луиза кивнула в сторону набережной: на паруса, мачты, чаек, гудки, грохот бочек, крики матросов.

От причала отходил пароход.

— Уплыли… — соображал сержант, — Значит, вас нет… Нетушки… А чего ж вы стоите?

— А это не мы.

— А кто?

— Другие.

Сержант соображал, смотрел то на нас, то на пароход, снова на нас… Наконец, он повернулся и побрел прочь.