Микки Спиллейн - Весь Тайгер Манн

Камилла небрежным жестом бросила пальто на кресло и отодвинула панно, за которым скрывался бар.

— В ожидании налейте себе чего-нибудь выпить.

Я приготовил два бокала.

Она вернулась очень быстро, буквально через несколько минут, успев переодеться в юбку и черный пуловер, и положила передо мной на стол пачку листов.

— Вот мои записи. В основном это мои личные впечатления и кое-какие реакции людей, показавшиеся мне интересными. Если вам что-то пригодится, буду рада.

Она взяла свой бокал и села напротив меня.

Записи показались мне объективными, решения — быстрыми.

Мои поиски продолжались час. Камилла все это время ничего не говорила. Когда мой бокал опустел, она молча его наполняла и продолжала так же тихо наблюдать за моей работой. Наконец я отложил в сторону последний листок.

Сколько я ни старался применить ее описания к Луи Агрунски, у меня ничего не получилось. Полузакрыв глаза, я откинулся назад и проворчал:

— Проклятье! Еще один удар вхолостую.

— Огорчена.

— Это не ваша ошибка, девочка.

— Вы можете мне что-нибудь рассказать?

— Нет.

— Это касается «Белт эл»?

— Не знаю. Но точно связано со смертью Гамильтона. Только как? Этого я тоже не знаю. — Я скосил на нее глаза: — Вы хорошо знали Гамильтона?

— Деловые рапорты… работали вместе, но ничего особенного о нем не знала. Когда он только начал заниматься следствием в отношении персонала, я два раза с ним обедала. Мы вместе оформляли досье. Я прислушивалась к его заключениям, он работал хорошо…

— Да-а-а… до того дня, пока не допустил грубую ошибку…

Камилла встала, вновь наполнила наши бокалы, вернула мне мой и, усевшись на подлокотник кушетки, сказала:

— В газетах писали об этом случае. Ко мне приходили с вопросами из полиции и потом два симпатичных, очень вежливых молодых человека, которые твердо решили заставить меня сказать все, что я знаю.

— И?..

— Я ответила им так же откровенно, как они спрашивали. Тем не менее у них не было такого… воинственного вида, как у вас. Что же все-таки произошло с Гамильтоном?

— Он убит, сокровище. Я знаю как, но не знаю почему.

— А этот Луи Агрунски?

Я пожал плечами:

— Только имя. Больше ничего. Теперь с этим закончено.

— Сожалею.

— Почему?

Сладкий запах ее духов был нежен, как у ночных цветов. Ее пальцы коснулись моей щеки, а губы, как дуновение, — моих волос.

— Потому что я вас больше не увижу, — прошептала она.

— Боитесь Мушки, Паук?

— У меня не было времени соткать вокруг нее паутину.

Мои пальцы сомкнулись на шелке ее волос, и я притянул ее голову к своему лицу.

— Это ни к чему не привело бы, детка, я ее всегда разорву.

— Борьба была бы жестокой.

— Ты считаешь?

— Нет… не до такой степени, в конце концов ты бы унес ее с собой.

— Я всегда выигрываю, детка.

Она улыбнулась влажными губами. Я раздавил их своими. Ее жар обволакивал меня таким пламенем, против которого невозможно было устоять.

Бокал упал из моих пальцев на паркет и разбился. Она медленно соскользнула на мои колени и растянулась, ослабев. Ее мускулы вздрагивали под моими пальцами.

Голос Камиллы стал как стон, рыдание, шепот, превратился во что-то нежное, очень нежное, ласкавшее мои губы, когда она оказалась совсем близко от них, когда я взял ее лицо в ладони и погрузил взгляд в расширенные зрачки ее молящих глаз…

— Тайгер… Сейчас… Умоляю тебя!

Она встала — настоящее замечательное, примитивное животное — и одним рывком освободилась от цивилизации, культуры. В пылу желания Камилла не стала ждать, когда я ее раздену, — мановением руки скинула всю одежду…

Я увидел тело цвета золотистого шелка, за исключением мест, укрытых бикини. Очарование ее шеи… бедер… прекрасная линия живота… Они довели меня до настоящего шока… Я протянул руки, и мои пальцы коснулись этой эластичной кожи… Помню, я притянул ее к себе и весь мир тут же провалился в какой-то абсурдный калейдоскоп… И теперь были слышны лишь прерывистое дыхание дикого желания, вздохи, стоны и, наконец, восклицания триумфа… В этом прекрасном экстазе померкло и забылось все остальное.

Взглянув на часы, я страшно разозлился, что прошло столько времени, и принялся трясти Камиллу, чтобы ее разбудить.

Там, за этими окнами в ширину всей стены, уже наступала ночь.

— Камилла!

Лежа на моей руке, она повернулась и прошептала:

— Тайгер?

— Мне необходимо уйти, дорогая.

— Нет…

— Увы, надо.

Она подняла отяжелевшие веки и прошептала:

— Моя паутина недостаточно крепка?..

— Очень крепкая…

Кончиками пальцев Камилла закрыла мне рот:

— Я знаю. Ты вернешься?

— Как мотылек на огонь.

Я быстро оделся, потом взял покрывало, накрыл ее. И увидел, как она натянула его до подбородка с ворчанием удовлетворенной кошечки. Через секунду засмеялась:

Возвращайся, я сохраню для тебя местечко, — и снова закрыла глаза.

Надеюсь, когда-нибудь мне удастся обнаружить, где спит Эрни Бентли. Где-то у него есть очаг и даже жена, но, кажется, нет постели. В лаборатории у него всегда столько неотложных дел, что он забывает уходить домой.

Любой босс в индустрии всех частей света был бы счастлив заполучить Эрни на должность заведующего лабораторией, но он предпочел пирог, который ему дал Мартин Грейди, потому что обрел у него свободу заниматься тем, что ему нравится, как он хочет и сколько хочет. О такой жизни и свободе мечтают все ученые!

Бентли вышел из темной комнаты и протянул мне пакет с фото Агрунски.

— Я отправлю экземпляры в «Ньюарк» и другие центры. А сам буду искать его по учреждениям. Такой парень, как он, не может довольствоваться подчиненным положением.

— По какому признаку ты будешь его искать?

— В местах, где работают над миниатюризацией. Баллистика дала сильный толчок этой специализации. Все зашло уже очень далеко. Вот увидишь, кончится тем, что ракеты весом в дюжину тонн будут запускать с помощью электронных соединений размером с булавочную головку. Я знаю журналистов, которые много писали об этом, кроме того, специалисты, как правило, обмениваются информацией… Возможно, кто-нибудь наведет нас на нужный след…

— Есть одно но, Эрни. Агрунски все бросил, чтобы освободиться. Он словно растворился и больше не всплывал на поверхность.

Эрни покачал головой:

— Агрунски никогда не возьмется за небольшую работу. Его мозги созданы не для того. Что бы этот человек ни делал, он будет на виду.

— Ты забыл про его паршивую депрессию.

— Даже если такое и случилось с ним, это ему не помешает. Вся его формация ученого, все его интеллектуальные привычки когда-нибудь снова проявятся. Правда, неизвестно как и когда… Но он не сможет это задушить.