Иван Погонин - Хищники [сборник]

На утреннем разводе, после того, как начальник традиционно поинтересовался, имеются ли у господ сыщиков вопросы, Кунцевич поднял руку.

— Разрешите, ваше высокородие? Господа, никто не знает, кто такая «бедка»?

Собравшиеся оживились.

— Очевидно, «бедка», это небольшая беда? — сказал чиновник для поручений Петровский. В комнате послышались смешки.

— Так один из блатных называл проститутку, — не обратил внимания на иронию Кунцевич. — Не бланкетной, ни целкой, ни шкицей, а именно бедкой. Где в Империи так зовут проституток?

— В Ярославле так проституток не называют, — высказался всё тот же Петровский, недавно оставивший должность пристава — заведующего сыскной частью в этом старинном русском городе.

— В Царстве Польском я такого слова тоже не слышал — сказал начальник, прослуживший в Привисленском крае много лет. — Послушайте, Мечислав Николаевич, что мы будем гадать! Давайте в словаре посмотрим.

— В словаре? — удивился Кунцевич, — есть словарь блатной музыки?

— Абсолютная новинка. Составил начальник московской сыскной полиции господин Лебедев. Я только третьего дня приобрёл, целковый не пожалел, а он уже и пригодился.

Филиппов подошёл к книжному шкафу и достал тонюсенькую книжонку в мягкой обложке.

— Тэк-с, — надворный советник перелистнул несколько страниц, — вот-с, есть! «Бедка. Так по «музыке» московских тюрем называется всякая торгующая собою женщина. В западных тюрьмах зовётся она также «курвою» и «лярвою», в сибирских острогах — «суфлерою» (см. Достоевский „Записки из мёртвого дома»). Все «блатные» женщины и любовницы «блатных» зовутся вообще «марухами». На жаргоне московских тюрем они называются также «шмарами». Получается, он москвич? Мечислав Николаевич, подготовьте запросец в Первопрестольную, Иван Иванович, — повернулся Филиппов к заведующему антропометрическим бюро, — принесите мне копию учётной карточки этого Петлина, я сегодня же всё отправлю в Москву.

Вечером следующего дня полицейский надзиратель Московской сыскной полиции губернский секретарь Бояр, заведовавший антропометрическим бюро и столом приводов, взяв в левую руку присланную из столицы карточку, направился к стоявшим у стены шкафам. Посмотрев на указанные в карточке цифры, обозначающие длину и ширину черепа, а также длину ступни, он подошёл к среднему шкафу, взглянул на длину среднего пальца и выдвинул ящик под номером 50. Ещё раз сверившись с цифрами, он перебрал карточки и вытащил нужную. С фотографии на него смотрел крестьянин села Пенжи Коростынской волости Старорусского уезда Новгородской губернии Семён Андреев Чешин. «Ого! — воскликнул Бояр, прочитав о судимостях Семёна Андреевича, — ты же, голубчик, сейчас на каторге должен быть. А ты, гляди-кась, в столице!».

Чешин, после того, как была установлена его личность, решил не запираться:

— Мне, ваше благородие, торопиться некуда, на Сахалин я всегда успею. Не случалось бывать?

— Не случалось, — ответил Кунцевич.

— Ну и не дай вам Бог. Я три года как оттуда сплетовал [56], а сны страшные про остров до сих пор сняться. Так что успею я туда. А покамест в столице жалаю побыть. На Шпалерной, сказывают, условия вполне себе человеческие. Посижу, пока суд да дело.

Чешин за разбойное нападение и убийство трёх человек в 1892 году был приговорён Московским окружным судом к бессрочной каторге, так что нового срока не боялся. Он был одним из первых московских мазуриков, которых подвергли измерениям по системе Бертильона — антропометрия тогда в Первопрестольной только вводилась. В 1899 Семён самовольно покинул негостеприимный Сахалин, более года добирался до России, осел в столице и по рекомендации одного из старых приятелей был принят вышибалой в заведение мадам Могилевской, отношения с которой в скором времени перестали быть чисто служебными.

— Эдак же сподручнее — объяснил беглый каторжник свою страсть к женщине, мягко говоря красотой не блиставшей. — Одно дело за жалование служить, другое — всем готовым пользоваться.

Серикова, как оказалось, Чешин знал хорошо:

— Этот серый барин [57], пока мы в Питере жили, к нам кажное воскресенье наведывался, получал свою четвертную и девочку какую-нибудь пользовал. Всё чин-чином шло, но как-то околоточный потребовал ясак в два раза увеличить. Эстя ему отказала: «У меня, говорит, Дмитрий Анастасьевич, столько блядей нет, чтобы кажный месяц по две [58] вам отдавать». Сериков только головой покачал, развернулся, и ушёл. А через неделю облава у нас случилась, притон закрыли, а хозяйку мою хотели этапом на родину отправить. Пришлось ей «петрушу» [59] в градоначальство снести, чтобы на свободе остаться. После этого мы в Кронштадт перебрались — Эстя от других бандерш слышала, что тамошний полицмейстер весёлым домам благоволит. Поначалу всё хорошо шло — встретилась она с Шарафовым, уплатила, сколько надо, открыли мы заведение и стали получать вдвое против прежнего. Но через некоторое время, смотрю — загрустила моя голубка. Я к ней с расспросами. Она поначалу молчала, а потом призналась, что Сериков со своими двумя катями в месяц — овечка супротив господина полковника. Потом она про задумку с иностранцами мне поведала, с Мишей свела, сказала, что от полиции нам защита будет. Ну и начали мы англичан с французами щипать.

— А кто ей эту идею подсказал?

— Наверное не знаю, но думаю, без Шарафова не обошлось, потому как без него в Кронштадте ничего не обходится. Ну а за долей с грандов Набатов приходил.

— И на очной ставке это подтвердишь?

— И под присягой не отступлюсь. Блатному лягаша посадить — что вам, ваше благородие, орденок получить, знаете, сколько в цинтовке мне за это будет почёту и уважения? Будьте покойны, везде где надо свои показания подтвержу.

— Много фраеров вы так обработали?

— Я бухалтерии не вёл, но, когда навигация была одного — двух Мишка всякую неделю приводил.

— И никто хая не поднял?

— Был ли хай [60], нет — не знаю, а только к нам полиция по этому поводу ни разу не приходила.

— Теперь рассказывай, как Серикова на машинку взяли. [61]

— И про это расскажу, ваше благородие, уж вы меня простите, но за то, что мента удавил, мне ещё больше промеж блата почёта будет. Дело так было: в конце января, точный день сейчас не упомню, примчался к нам Набатов, сам не свой, лицо — белее снега за окном. Заперлись они с Эстькой в ейном кабинете и долгонько там беседовали. Я за дверью встал, послушать, но ничего не услышал, окромя криков и плача. Наконец открылись. Смотрю — у мадам моей вся краска-раскраска по лицу размазана, а господин сыщик из белого в красного, как помидор превратился. Ушёл. Я, естественно к хозяйке своей с расспросами. А она мне говорит: «Завелась у нас, Андрюша, крыса, которая про наш хипес Серикову рассказала, а тот гад ползучий стал за это деньги с полицмейстера требовать. Пришлось косую [62] сыщику отдать, чтобы от этого ирода откупиться». Прошло время, с месяц примерно, на первой неделе поста, или в начале второй, пришёл к нам Набатов опять. Поговорил с хозяйкой моей, и меня в кабинет зовёт. Там то он и предложил околоточного сложить — мол не угомониться никак серый барин, всё новых и новых денег просит, и видать не успокоиться, пока мы его сами на век не успокоим.