Марина Воронцова - Подлянка, сэр!

— Тоже в один прекрасный день взяла и свалила. Ни письма тебе какого, ни денег… тьфу, то есть объяснений! Просто слилась, и все. Хотя я должен был догадаться, что у нее еще где-то хата есть. Вещей-то у нее никаких не было. Дома не держала ничего. Так, в ванной дребедень. Шампунь, расческа, зубная щетка, косметика всякая. А шмотки, обувь, деньги она в другом месте хранила.

Что-то мне подсказало, что Света Рябикова, наученная горьким опытом сосуществования с тетей-алкоголичкой, опасалась оставлять у Виктора даже одежду. Интересно, где она хранила вещи? Может, в общежитии? Или у Цыцкиса?

Тут меня посетила тревожная догадка. Если у Светланы Рябиковой была прописка, зачем ей было устраиваться в общежитие?! Тем более, что она не собиралась там оставаться. И еще маленькая заминка. Почему она мыкалась по пустым квартирам, терпела Виктора, если могла остановиться все в том же общежитии? Конечно, Рябикову отчислили недавно, но по пустым квартирам, как сказала Алена, она обитает уже давно. Что-то здесь не так.

Задумавшись над этим, я пробормотала:

— Спасибо, всего хорошего, вы мне очень помогли, — и поспешно ретировалась.

— Эй! — заорал мне вслед Виктор. — И это все?! Купи еще пива, бабка! За ценную информацию!

Слава богу, что он уже не мог быстро передвигаться. Дрожа от страха и все время оглядываясь, я спустилась в метро. Успокоилась, только когда села в поезд. До последнего смотрела на эскалатор, нет ли погони. Воображение тут же нарисовало мне сценку в духе американского триллера, как сейчас говорят, с «адаптацией к российским условиям»: тунеядец Виктор преследует меня повсюду с настойчивым требованием купить ему еще пива и послушать историю о жестокой матери. Кошмар.

Но у меня появилась мысль. Не съездить ли к Свете в общежитие? В конце концов, бюрократические пути комендантов неисповедимы. Может, девушка спокойно живет там? До осени и приезда новых студентов пока далеко. В новостях как-то передавали, что студенты устроили голодовку в знак протеста против того, что их комендантша брала деньги за размещение, и места получали только те, что заплатили. В общежитии института, откуда Рябикову отчислили два месяца назад, ее вряд ли кто-то будет искать…

— Женщина, с вами все хорошо? — раздался сверху вкрадчивый мужской голос.

Я подняла глаза. Надо мной склонился благообразный дядечка в очках.

— Извините? Что-то не так?

— С кем вы разговариваете? — не унимался доброжелатель. — Может, вам нужна помощь, чтобы добраться до дома?

— Нет-нет, все в порядке! — я огляделась по сторонам и увидела, что почти все взгляды обращены на меня.

— Рябикова ваша внучка? Ее отчислили? Не переживайте из-за этого. Все будет хорошо! — продолжал увещевать меня мужчина.

О, Господи! Я что, всю дорогу разговаривала сама с собой?! От этой мысли на щеках мгновенно вспыхнул огонь. Ужас! Какой позор!

Нет, с частными расследованиями надо заканчивать. Иначе стану похожа на Джейн Марпл и меня тоже будут считать сумасшедшей! Чокнувшейся на преступлениях по причине отсутствия личной жизни.

Поезд подошел к станции, двери открылись, и я пулей вылетела из вагона. Подожду следующий. В этом что-то дискомфортно.

О Люсином дне рождения лучше не вспоминать. Пришел, вернее, приехал Григорий Иванович. Мы сели за стол. Сначала все было хорошо. Мы подарили Коровкиной коньки. Ее «молодой человек» высоко оценил наш выбор, сказал, что эта фирма «самая-самая» и мы правильно сделали, что купили именно такие ролики. Все были довольны. Но потом Маша подняла свой фужер с шампанским и торжественно произнесла:

— Люся, мы с Верой знаем тебя сорок лет…

Людмила Марковна на этих словах побагровела, молча дослушала тост до конца, а затем вскочила и помчалась на кухню. Я за ней.

— Она это специально, специально сказала! Да еще при Грише! — тут же бросилась на мое плечо рыдающая Люся. — Просто она мне завидует! Она всю жизнь мне завидует! Теперь Григорий Иванович подумает, что я совсем старая!

Учитывая, что Людмиле Марковне сегодня исполнилось шестьдесят четыре года, а ее избраннику шестьдесят девять, то причины для расстройства, на мой взгляд, нет. Мне мама всегда говорила, что пять лет — это оптимальная разница в возрасте для брачного союза. Естественно, старше должен быть мужчина. Но Люсина мама, должно быть, считала, что оптимальная разница — это лет двадцать-двадцать пять, раз наша Коровкина так старается убедить Григория Ивановича в том, что ей сорок с хвостиком. В сущности, это почти правда. Никто ведь не знает, какой длины хвостик имеется в виду.

День рождения был безнадежно испорчен. Багровая от возмущения Маша ушла домой, бубня себе под нос, что Людмила Марковна, видимо, считает окружающих или слепыми, или идиотами. В крайнем случае, больными «неспособностью к визуальному определению возраста». Люся захлопнулась в ванной, как мидия в отлив, и Григорий Иванович безуспешно пытался ее из санузла достать.

Я, оставшись за праздничным столом в одиночестве, подумала, что в этой ситуации правых и виноватых нет, так что как-нибудь разберутся. К тому же утешать Люсю Коровкину в моменты ее «личной драмы» — только понапрасну затягивать представление. Чем настойчивей попытки успокоить Людмилу Марковну, тем в больший аффект она впадает. Вариант действий только один — не обращать на Коровкину внимания. Она убежит, поплачет и минут через пять придет обратно, надув губы. Посему, раз большого горя не приключилось, я придвинула к себе салатник и положила на тарелку немного оливье. Хоть и говорят, что наш традиционный рецепт, с горошком и колбаской, на самом деле лишь основа для салата, а в оригинальном рецепте присутствовали еще лобстеры с черной икрой, мне все равно нравится. Видимо, это многолетняя привычка. На столе оливье — значит, праздник, сразу настроение поднимается.

Придя в почти новогоднее расположение духа, я сделала себе бутерброд с «Преображенской», взяла яичко с красной икрой, положила селедки под шубой, ломтик буженины, маринованный гриб и бодро закусила. В лучших традициях брежневского застоя. Были в советской жизни светлые времена. Кабы не приватизировали нефтяные деньги, можно было бы и сейчас так жить.

Плотный ужин дал о себе знать на следующее утро.

Веки открылись с трудом. Во всем теле ощущалась свинцовая тяжесть. Страшно хотелось пить. Во рту было горько, гадко и неприятно. Больше ни за что на свете не буду наедаться после шести вечера! Это какое-то преступление против организма!

С трудом добравшись до кухни, я нещадно ругала себя за второй кусок жаркого и неумеренное потребление оливье. Разом ощутила себя старухой. Прав был Мечников, все-таки Нобелевские премии просто так не раздают. Я уже упоминала о его диете, которую, кстати, соблюдает и Григорий Иванович. Надо бы и мне от нее не отходить.