АlshBetta - Hvalfanger / Китобой [СИ]

На поляне они остаются вдвоем. И тесак китобоя, заточенный до блеска лезвия, тот обращает в сторону девушки.

Ее взгляд застывает на одном лишь этом предмете.

— Ты… — Берислава, крупно дрожа, не может говорить. Она плачет, это вроде бы ясно по скатывающимся по щекам слезам, но вроде бы и нет. В груди странное давящее опустошение, куда хуже по ощущениям, чем ужас. Голос, хриплый и сорванный, не громче падения снежинок.

Мужчина смиряет ее жестким, суровым взглядом, но не без капли смешка. Сильнее сжимает тесак в руке.

Она сглатывает.

— Я, — соглашается бас.

И поворачивает нож острием к своему локтю. Убирает.

— Волк здесь не один, — делая вид, что не замечает ее вспыхнувших благодарностью глаз, внимательно всматриваясь в деревья, докладывает Сигмундур, — надо уходить.

— Ты меня нашел…

Тот качает головой.

— Ты предсказуемая дура. У меня на таких нюх.

Берислава не слышит ни грубости этого ответа, ни ноток злобы в басе китобоя. Он только что волка отогнал… он ее спас… и резать не будет!

— Пошли, — он понимает, что она ни на что не годна сейчас. Сам все решает, железным кольцом пальцев перехватив за плечо. Волочит, игнорируя заплетающиеся ноги, по снегу.

— Как?..

— Просто так, — Сигмундур все еще предельно внимателен к каждому шороху. Его нож наготове в правой руке, а глаза присматриваются к силуэтам.

— Я далеко ушла…

— В моем лесу? Едва ступила на первую поляну.

— Ты за мной шел…

— Уже жалею, — китобой приостанавливается у одного из деревьев, окинув перекресток впереди пронизывающим взглядом, — иди быстрее.

И она идет. Бежит за ним, как может, хромая и спотыкаясь, но уже почти сама. Чуть отойдя, левой рукой хватается за его руку, сжав до треска зубы.

Больно. Везде.

Но то, что все могло так быстро и глупо кончиться, подсказывает не останавливаться. Это недопустимо.

— Спасибо…

Китобой молчит. Упрямо.

Он теплый, большой и сильный. Какой бы тварью не был, в лесу, в окружении животных-убийц и ледяных мертвых стволов, в царстве льда, с ним не страшно. А пока это все, что Бериславу волнует.

Она ощущает непередаваемую, согревающую донельзя радость, когда впереди из-за деревьев выступает лачуга китобоя. Деревянный дом с покатой крышей и тремя окнами по периметру. На фоне ледника и грядущей бури он кажется бумажным, маленьким, но Берислава знает, каким защищенным чувствуешь себя внутри от всего внешнего. И даже с хозяином можно смириться.

Сигмундур скидывает девушку со своей руки в прихожей. От греха подальше отводит от двери, способной прихлопнуть, и высвобождается. Резко и без предупреждения.

Берислава кое-как, не чувствуя ни кусочка собственного тела и задыхаясь от тепла, окатившего изнутри дома, заползает на диван. Вся боль возвращается в десятикратном масштабе, горло сковывают цепями. Она не может сказать ни слова, издать ни звука — вибрация связок просто убивает.

А здесь все по-прежнему. И прежнее выражение лица у хозяина, скидывающего тесак в тумбочку прихожей. Не в нее.

Девушка с ногами забирается на подушки, зарывается лицом и телом в свой ставший родным олений тулуп. Дрожит, но не жалуется. Ничего не просит.

Просто дрожащими, посиневшими губами робко улыбается.

Жива.

Ночью, под завывания ветра и напор снега, летящего прямо в окна, Сигмундур приходит в гостиную на тихонькие постанывания, чем-то напоминающее предсмертные хныканья животных в его силках.

Посреди темной гостиной, на полу у камина, что не так давно приглушил, лежит маленький комок чего-то живого, зарывшийся в старый плед.

Диван пуст.

Удивленный китобой хмуро приседает перед лежащей на полу девушкой. Ее ритмичные содрогания, перемежаясь со стонами, выглядят жалко.

Ее накрывает тень, вызванная его ростом и отголоском пламени среди каменного очага. И девочка замолкает. Прикусывает кулак, стараясь заглушить себя, зажмуривает глаза.

— Ползла? — наблюдая за тем, как стянутый и валяющийся у дивана, в некотором в отдалении, олений тулуп брошен на произвол судьбы, спрашивает он.

Берислава не отвечает. Она, как потревоженный детеныш безобидного скунса, столь упрекаемого за средство самозащиты, прячется от мужчины под пледом. Слышен стук зубов.

Сигмундуру внезапно становится ее жаль. Он видел много женщин и много людей в принципе, но чтобы они так беззащитно смотрелись… чтобы так дрожали, предпринимая последнее усилие согреться, и ползли к камину… по полу… с поврежденной ногой…

Китобой тяжело вздыхает.

Рядом с ней, измученной бесконечным холодом, он, в одних боксерах на голое тело, выглядит слишком жестоко.

Сигмундур тоже молчит. Он просто приседает, плотным кольцом каменных рук обхватывая тоненькое, содрогающееся тело, и поднимает его вверх. Встает.

Берислава хнычет, плотно закрыв глаза и игнорируя слезы. Они текут по ее белым щекам, падают на шею, на грудь… парка стала грязной, мокрой от шастанья по лесу. И до сих пор не высохла, как и ботинки. Она даже их не снимает.

— Не выгоняй меня…

Мужчина, задетый прорезавшимся сквозь постанывания голосом, глядит на девчонку сверху вниз. Его роста хватит, чтобы сейчас, если разжать руки, убить ее. В таком состоянии сильного удара будет достаточно.

Слезящиеся зеленые глаза, мутные, с красными жилками капилляров, на нем. Заклинают.

От кольнувшей в сердце иглы от такого взгляда он даже не может подобрать достаточно грубый ответ. Просто обещает:

— Не выгоню.

И несет в спальню.

Берислава горячая. Китобой кладет ее на постель, подкладывая под голову подушку, и ненароком касается лба. Пылает.

Твою. Мать.

— Не надо… — она не восклицает, не вскрикивает, больше даже не стонет. Нет ни возмущения, ни возможности помешать. Девочка просто плачет, кусая свои сине-красные губы, и морщится. По опаловому лицу проходит дрожь.

Сигмундур не слушает. Раскрутив ее кокон из пледа, откинув слабые руки на простыни, стаскивает сначала сапоги, затем — парку. Расстегивает ее, высвобождая беглянку из насквозь вымокшей ткани.

Немудрено, что мерзнет. Все это время причина была на поверхности и никак нельзя было ее исправить. Какая глупая, глупая девчонка…

Берислава изгибается дугой, когда его пальцы проскальзывают по ее груди вслед за молнией или же выправляют руки из рукавов. Распахнувшиеся зеленые глаза мерцают животным страхом.

— Не надо!..

— Будет теплее, — не соглашается Сигмундур, не прекращая своих действий, — а так ты точно обморозишься.

— Не хочу… — ее голос глухой, каждое слово отражается на лице мучением. Горло так и не прошло?..

Китобой действует осторожнее, впервые в жизни задумываясь о том, чтобы не причинить боли. Вид Бериславы, кем бы она не была и что бы ни делала, в это мгновенье рвет ему сердце. А казалось, каменное-то ничем не взять…