Пегги Касерта - Вместе с Джанис

Лишь немногие, вроде Глизона, нанесли свой предательский удар ножом и, рассматривая ревю Джанис Джоплин, называли её не иначе как «она и ансамбль Squeeze», характеризуя их трясущимися, неуверенными, несогласованными в своих действиях и «недоработанными». Но такие газетные статьи могли смутить и привести в ярость только Джанис. Гроссман, её импресарио, требовал к этому времени уже только ионосферную оплату за каждое её выступление.

156

Когда с его определениями она смирилась, а они были естественны, Джанис ничего не оставалось делать, как поверить, что только в том случае, когда «она и Squeeze» улучшат свою игру, они смогут получать желаемые гонорары. Такова была огромная пропасть между критиками, подобными Глизону, и армией менее проницательных и заколдованных очарованием не только такого уникального и мощного голоса Джанис, но и её сценической энергии, журналистов.

Результатом всего этого стала опасная и нездоровая раздутость её эго, исподволь окрашенного её природным чувством смущения, приниженного самосознания, страхами и чувством нестабильности. Подчас, в редких случаях, когда попадался вдумчивый репортёр, берущий у неё интервью, возможно было разглядеть под маской наглости и нахальства её искреннее, истинное лицо.

— Ого, я никогда так здорово прежде не пела! — нередко прерывала она какого–нибудь трудягу–репортёра, отходя в сторону от заданного ей вопроса. — Разве вы не думаете, что я стала петь лучше?

Молчание.

— Ладно, проехали, Иисус, мать его, Христос! Я стала много лучше, уж поверьте мне.

В итоге, в статье, которую сочиняет этот бедняга после такого содержательного «интервью», он пишет: «Меня обуревают волнующие чувства, что весь мир Джанис балансирует на зыбком фундаменте её музыкального творчества — сколько нужно искреннего цинизма, чтобы выдержать всевозможные атаки со стороны прессы, радио и телевидения, и её мир может быть похоронен слишком глубоко под её безмерно милой, но крайне самоуверенной безыскусностью и простодушием».

157

Мне бы увидеть тогда, как много нереальности, окрашивая, просачивалось в её личную жизнь и поступки. Каждый день, каждую неделю, казалось, ей требовалось всё больше алкоголя, всё больше наркотика. Всё более дикими становились её выходки, и поток почти истерической активности, который предвосхищал даже те редкие моменты тихого пробуждения, был настолько силён, что не давал даже времени остановиться и подумать, что же с ней на самом деле происходит. Мне бы тогда… Но я не видела или не могла видеть. Как работающая женщина, жена, мать троих детей, домохозяйка, живущая по плотному графику, я была слишком занята, чтобы заметить, что уже неисправимые душевные раны раскололи её психику и неизбежно вели к летальному исходу.

Совсем немного времени прошло после Винтерлендского фиаско, и всё ещё не готовая для такого ответственного предприятия, Джанис со своей группой вылетает в Лос–Анжелес, чтобы нарезать свою следующую пластинку, Kozmic Blues. Они уже

отсутствовали две недели, когда я сказала Кимми, что уезжаю за закупками, и нашла Жени в Шато—Мармон, чудаковатой старинной гостинице на Сансет—Стрип. У неё выдался свободный вечер, так что мы, поужинав в Старом Свете, продолжили у Барни, где напились и немного пошумели.

Где–то ближе к полуночи, она предложила сходить посмотреть «Комитет», сатирическое ревю, высмеивающее политиканов и общественных деятелей. Один приятель её по передозировке, Крис Росс, был там звездой, но и все в этом ревю тоже играли великолепно. Джанис, а нам достались самые лучшие места, хотя и был аншлаг, смеялась до слёз и аплодировала громче всех. Из–за кулис, один парень, с которым она кувыркалась время от времени после своего второго приезда в Сан–Франциско в 1965 году, узнал её хрипловатый смех и вышел к нам поздороваться.

Его звали Милан Мелвин, и женат он был на младшей сестре Джоан Баез, Мими, после смерти её первого мужа, Ричарда Фаринья. Мне он был знаком ещё по Сан–Франциско, но я не знала о его увлечении продвижением разного сорта талантливых людей. До сих пор для меня загадка, почему он оказался тогда в Лос–Анжелесе, да ещё и с «Комитетом», ведь в ревю он задействован никак не был. Но Джанис это не интересовало, она просто была рада встретить старого знакомого. Последовали поцелуи, обнимания и предложения после окончания спектакля, который должен окончиться не позднее часа ночи, куда–нибудь всем вместе сходить. Когда Мелвин с радостью согласился, Джанис заговорщически мне подмигнула.

158

— Ай–ай, как стыдно — он же женат, — сказала Джанис. — Но мы великолепно покувыркаемся.

— Что, настолько хорош?

— М–м–м-м. Особо он не тратит времени на прелюдии, но всё остальное — просто потрясающе.

— Что такого он делает особенного? — спросила я скептически, вспоминая тех нескольких, которые мне особенно запомнились.

— Ну, Природа его одарила. Не маленький, но и не слишком большой. Хороший, крепкий ствол, и стоит долго.

Однажды, это было в предыдущем году, мы делили уже с Джанис одного парня на двоих, было это у неё на квартире на Ной–стрит.

— Как у того дровосека с Полуострова? — спросила я.

— Да, — сказала и, помолчав с минуту, продолжила, — как думаешь, он изменяет Мими?

— Не знаю, но я всегда рядом с ним чувствую от него вибрации, что он готов буквально в эту же секунду задрать мне юбку. Но я слышала, он очень серьёзно отнёсся к своей женитьбе.

— Скоро увидим, — сказала Джанис. — Совсем скоро увидим насколько серьёзно.

Посмеиваясь и перешёптываясь, мы, как две заговорщицы, начали разрабатывать в мельчайших подробностях наш план обольщения. К тому времени как после спектакля мы у Барни прикончили по три бутылки пива, Мелвин был уже готов на всё.

Когда мы, наконец, добрались до Шато–Мармон, было уже около трёх ночи, и первые слова Джанис, когда за нами закрылись двери, были:

— Ну что ребята, не хотите откинуться?

Нарком Мелвин не был, не пристрастился он ни к чему, но никогда был не против, чтобы не пыхнуть, или по поездочке, не был он против и спидов, или даже смака, так и в этот раз.

— А почему бы и нет? — сказал он.

— Конечно, — поддержала его я. — Что за вопрос?

159

Сначала Джанис приготовила для себя и исполнила вечный свой кокетливый номер с фиолетовым шарфиком, обмотав им свою руку. После она скупо сыпанула Мелвину. Не так много, как тогда Холлинану, но мне показалось, что немного больше, чем было необходимо. Я промолчала. Думаю, мой мозг был занят другим: чем именно мы займёмся друг с другом в постели, и продолжала тихо сидеть.

И секунд не прошло, как Джанис выдернула иглу из руки Мелвина, он вскочил с кресла, сделал два шага и остановился. Взглянув ему в глаза, я поняла, что он собирается уйти. Но медленно, словно заставляя себя, он опустился на колени, веки сомкнулись и, вскинув руки назад, рухнул ничком, не промолвив ни слова.