Борис Дышленко - Людмила

Но она любила Россию и все русское, и мои антипатриотические высказывания она, вероятно, объясняла загадочной русской душой. (Это загадка только для русских, Людмила.) А вообще, там была невероятная мешанина из Западной демократии и бердяевского христианства, но России-то, по-моему, в равной мере чужды и то, и другое. Россия страна театральная, мистериальная, площадка для аллегорических действ. При Иване Грозном опричники оперными казнями развлекали народ, но кровь при этом лилась рекой; Петр Первый нарядил дикарей в европейское платье, чтобы чувствовать себя, как в родном Саардаме; только сумасшедший Павел понимал декоративный характер России, когда устроил в государстве парад. «Русский по природе своей христианин, — как-то сказал мне один проницательный француз. — Он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы их любить». Я, конечно, воспринял это как шутку, bon mot, французское остроумие, не более, а что касается Людмилы, то не знаю, любила ли она своих врагов, но в любовнике она видела врага. Может быть потому, что она была лжива насквозь, и когда ей, как мне кажется, в этом уже не было нужды, она все равно продолжала лгать. Не знаю, зачем. Бывают случаи, когда мы продолжаем лгать, чтобы не поразить человека внезапно открывшейся правдой. Просто так, по мягкости характера, по добросердечию, потому что никто не поверит и в истине усмотрит какой-то подвох, какую-то скрытую цель. Но здесь... А может быть, как говорит Ницше, «существует невинность во лжи, служащая признаком твердой веры во что-либо»? Может быть. Думаю, она действительно верила в какую-то свою миссию, в свою особенную роль: это было видно по тому театральному жесту с которым она объявила о готовности сделать признание. В том-то и дело: она, вероятно, рассчитывала на какие-то особые условия, но и старательно подготовила их. И вдруг все, что было так продумано, так срежиссировано и обставлено — башня, карта никогда не существовавшей страны во весь стол, красное, как кровь, вино, — все это грубо нарушилось. Это было, как пощечина, как матерное ругательство, адресованное маленькой девочке, как убийство ребенка. Но я не виноват в этом, клянусь. Это просто случайность, Людмила. И все же это была моя первая любовь, может быть, даже единственная. И если бы я решился и раскрыл ее тебе, то раскрыл бы как священную тайну, где даже грубость и непристойность прозвучали бы самыми нежными словами.

Но как же случилось, что вы таким странным и точным разговором предвосхитили появление этого конверта? И почему (если ты уже знала), почему он сыграл такую важную роль? Если это было так внезапно... А этот праздник «Алые паруса», разве это не то же самое? Сучка, изображающая сучку, или Ассоль, изображающая Ассоль, это, в конце концов, одно и то же. Не забывай, когда человек играет самого себя, это уже не он, это сыгранный им персонаж. Ассоль осталась на празднике, даже не в тот вечер, когда некто, принятый ей за Грэя таким чудесным образом потерял ее. А вообще, все это касалось того эксперимента, который мне хотелось поставить. Ну хорошо, по причинам, от меня не зависящим, он не удался, а когда ты проводила его уже без меня, для меня он не имел никакой ценности: без меня это был другой эксперимент. А то, что произошло там, в башне, тоже произошло не по моей воле, но может быть, оно и было тем доказательством, которого ты ожидала? Ты помнишь, я говорил об истине: «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда при этом человек поступает слишком по-человечески, — (Il ne cherche и le vrai que pour fair le bien) он ищет истины только для того, чтобы делать добро, — (но ты понимаешь по-французски, и незачем переводить), — то держу пари, что он не найдет ничего». И я боюсь, что это совпадение было как раз тем доказательством, которое разочаровало тебя. Так же разочаровало, как разочаровал меня мой эксперимент, осуществленный не мной. То есть та истина, которая обнаружилась здесь, никак не помогала тебе делать добро. Вещественные доказательства не доказывали твоей правоты, Людмила. Что ж, это бывает.

Тем не менее я совершенно не понимаю, каким образом этот журнал уцелел. Он был уничтожен, изрезан на кусочки; то есть те фотографические репродукции с него, но это все равно. Я думаю, ты солгала мне. Ты добивалась совсем другого, Людмила. Мне кажется, ты хотела проверить меня: так ли на самом деле я оскорблен. Но тогда, в тот момент, я не подумал об оскорблении, мне показалось, что я предан. Я был предан, Людмила, но, как оказалось, ни одним из вас. Ты воткнула сигарету в лицо женщины на обложке; собственно, даже не на обложке, а на первой странице, которая одновременно была и обложкой. На следующем листе тоже остался коричневый кружок, но он прошел мимо и оказался на фоне, на голубоватой стене дома, рядом с окном; а уже на следующей странице осталось только желтое пятно, но оно не мешало. Больше не было никаких повреждений на этом журнальчике. Он маленького формата, такой, чтобы его можно было носить в кармане пиджака (продукция для мужчин), но поместился бы и в дамской сумочке, и в конверте с надписью «SECRET», или в томике Грина, все равно в каком.

Но все это — говорю же — относилось к прошлому или к будущему, Людмила, — стоило ли по этому поводу переживать? Я просто не успел тебе рассказать. В те годы, но в те годы тебя еще не было там, Людмила. Или вообще тебя не было там. И все же твои загорелые лопатки... И солнечные блики в твоих волосах... И улыбка, которая сходит с лица... И, наконец, серебряная капля, скатившаяся с твоей ладони в траву. Эта серебряная капля, она могла бы быть золотой. Но тогда я не понял этого, Людмила. Я просто не обратил на это внимания тогда. И это — все твоя улыбка, которая сходит с лица. Это — твоя улыбка.... Если бы я понял тогда, если бы я заметил это, тогда бы не случилось того, что случилось. Ряд случайностей, вторгшихся в нашу жизнь, вклинившихся между нами, — они, как холодный луч, покрывший измену, когда мы поверженными врагами, обессилев, лежали рядом и оба были обнажены.

Как делается любовь? Любовь обыкновенно делается в Гамбурге и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимания Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет "о любви". А, кроме шуток, она делается в Гамбурге и в Стокгольме, и в Копенгагене, в специальных заведениях, оборудованных необходимой техникой, и это любовь высшего качества, с гарантией от душевных и венерических болезней. Так и говорят «to make love», потому что пристойного названия пока не удалось подобрать. Для этого нужна традиция, а откуда она возьмется? Любовь дело новое, еще не устоявшееся. В старину в России существовали такие слова, но тогда любовь еще не стала культурно-массовым явлением, и поэтому те слова, как не выражающие сути, считались неприличными. А в двадцатом веке, превратившись в риторические фигуры, они вообще перестали что-либо выражать. Мы постоянно слышим их на улице, в магазине, в трамвае и при этом никогда не наделяем их первоначальным смыслом — они так же бесполезны, как и безвредны и употребляются для заполнения речевых пустот. В тех же городах и странах, где любовью занимаются профессионально, там до изобретения подходящего термина пользуются английским эвфемизмом «to make love».