Борис Дышленко - Людмила

В то время реактивные самолеты еще не чертили полос на небе моей страны; я жил вместе с родителями; и летчики были просто летчиками, — я помнил те времена. Теплыми послевоенными вечерами, когда черное небо съедало острые тени кипарисов над крышами, и затеплившиеся окна слабым светом освещали верхушки кустов по периметру нашего двора, в желтом прямоугольнике открывшейся двери на мгновение появлялся плоский силуэт соседа или соседки, и по одному, по двое они пробирались к дальнему углу, где в закутке у деревянного крылечка супругов Суворовых проходили ежевечерние провинциальные посиделки у самовара, искры летели в плотное летнее небо и гасли там, не долетая до звезд. Думаю, что это был заговор. Я задремывал на коленях у отца под неторопливые разговоры взрослых, похожие на тихое воркование. Иногда я встряхивался, чтобы напомнить дяде Ване Суворову о его папиросе, которая, я боялся, может погаснуть (он задумывался и забывал о ней). Этот дядя Ваня Суворов был добрый, как мне тогда казалось, старый человек, а может быть, так оно и было, во всяком случае, он был совершенно сед, но это могло быть оттого, что он тоже провел много времени в нашей школе — гестапо во время войны. Я часто бывал у них дома, где было много старинных предметов, книг и картин. У нас, переехавших в этот дом после войны, ничего такого не было. Эти люди, дядя Ваня и тетя Катя, не имели своих детей, а впрочем, кажется, потеряли сына, который был в подполье при немцах, но может быть, я все это выдумал позже. Во всяком случае, они любили и баловали меня. Уже позже, когда Виктор забрал меня к себе, он вместе со мной перевез к себе на квартиру целый ящик подаренных мне ими «Путеводных огоньков», оставшихся, наверное еще с дядиваниного детства [3] Дореволюционный детский журнал . Вот этот дядя Ваня и произнес однажды ту фразу, которую я по своему неведению теперь повторил. Вообще-то, в этой фразе не было ничего особенного, ничего особенно крамольного, ведь эти же самые пионеры каждый день, возвращаясь из школы, распевали во всю глотку:

и здесь, казалось бы, антисоветчины было еще больше, но то были они, а это был я, и мне следовало не забывать этого, ведь я догадывался, что здесь дело в чем-то другом.

Да, на этот раз маленькие мерзавцы не били меня. Дело было политическое, и они это понимали. Они привели меня в учительскую — я не упирался.

— Кто тебя научил? — спросила меня преподавательница Конституции. (Не она ли их научила задавать этот вопрос?)

Я молчал. Педагоги долго выспрашивали меня, объясняя мне святотатственную контрреволюционность моего высказывания, взывая к моему пионерскому долгу, заклиная меня любовью к Родине и Вождю: «Пойми, тот, кто мог сказать такое, наш враг». Я же впервые в жизни вместе со страхом ощущал незнакомую мне до этого мудрость и правоту перед взрослыми. Наконец, один учитель из старших классов, которого я тотчас же за это возненавидел, предположил:

— Это, наверное, его отец говорил, а он повторяет.

Я хотел крикнуть ему, что это не отец, хотя мой отец был мертв, а может быть, как раз потому. Мне хотелось снять ложное обвинение с моего отца, и я даже не принял во внимание, что эту фразу сказал дядя Ваня, а следовательно в ней ничего дурного содержаться не может, — но я сдержался, и просто им не ответил. Я только злобно взглянул на этого учителя: я не понимал, что он сваливает вину на моего покойного отца только для того, чтобы начатое юными летчиками расследование не коснулось тех, кто отвечал за меня теперь. Этот оскорбивший память моего отца учитель преподавал в старших классах литературу — он долго не прожил. А тогда он сказал, что впредь я не должен повторять враждебных высказываний, от кого бы я их не услышал. Моих товарищей похвалили за бдительность и отпустили — педагогам не хотелось раздувать этот инцидент. Все в тот раз обошлось для меня, но тогда мне впервые пришло в голову, что в этом противостоянии мы равны, потому что я, так же как они меня, могу назвать их одним словом «они». Они, вместе — они всегда вместе, — пока были сильней меня, но мне этот случай, хотя и в слабой степени, позволил осознать себя. Тогда началось мое освобождение: я понял, что мне независимо от моей правоты или неправоты никогда не быть с ними. Я так и не понял причин, по которым они не приняли меня в свое стадо, но я благодарен им за это отторжение — таким образом они признали меня.

Так вот, пора понять, что ты представляешь собой единственную ценность: только ты — никто другой. И когда ты поймешь это, тебе станет легко и свободно: с этой идеей ты сможешь выстоять и сохранить себя.

Но я хотел говорить не об этом, не о том моменте, когда я осознал себя как личность, понял свою исключительность, свою единственность и неповторимость, хотя я осознал это раньше, сразу после метампсихозы, когда вместо меня кто-то другой лежал в моей постели и этот другой был я. Парадоксально, что именно это дало мне впервые ощущение моей самости, и возможно, я еще расскажу тебе об этом, но в случае с одноклассниками я просто сформулировал то, что до этого чувствовал лишь инстинктом, и, повторяю, я благодарен им за то, что они вытолкнули меня из себя, но все же не об этом моменте я говорю.

Я думаю, что в самой идее справедливости, которой мы с Прокофьевым в свое время так необдуманно отдались, была допущена ошибка, породившая определенный момент сознания. Дело в том, что если клин вышибать клином, то на месте клина оказывается клин, но я к этому еще вернусь, когда сам хорошенько осмыслю этот факт. Но эта ошибка была допущена не только мной и Прокофьевым, это слишком распространенная ошибка, чтобы так уж прямо и непосредственно влиять на наше дело. Тем не менее нам с Прокофьевым следовало учесть исторический опыт и пересмотреть эту идею в свете новейшего времени. Еще в тот момент, когда мы купились на справедливость, у меня мелькнуло сомнение: можно ли рассматривать ее как возмездие. Еще тогда я подумал, что в сфере справедливости, возможно, и вообще не должно существовать наказания, точнее, оно не должно осуществляться извне. Но у меня тогда не хватило смелости осознать альтернативную сущность этих понятий и я понимал (желал понимать) возмездие как справедливость. Я не спросил себя тогда: справедливо ли покарать преступника? Не превращается ли преступник в козла отпущения? И не выступаем ли мы судьями там, где должны быть подсудимыми?

Гитлеровских палачей необходимо было повесить. Но однажды, просматривая книгу о Нюрнбергском процессе, я увидел снимок американского солдата, исполнившего приговор. Он держал в руках петлю и улыбался. Это было лицо убийцы, лицо садиста, Людмила. Наказать виновного — не значит ли это унаследовать его преступление?