Катя Саргаева - Мирное небо

Лёня

Я родился в 1977 году, но точная дата моего рождения неизвестна. Меня подкинули в один из московских детских домов первого апреля, и это не было шуткой, за мной никто не вернулся. По оценке местного педиатра мне не было и пяти дней от роду. Позже, когда оформляли мои документы, датой моего рождения стала дата моего попадания в этот детдом. Да уж, попал так попал! Женщина которая меня родила не оставила даже записки с моим именем. На тот момент директор моего детдома была замужем уже в четвертый раз, звали ее нынешнего мужа Леонид, и меня назвали в его честь. Не важно, что спустя восемь месяцев они развелись, имя мне было уже дано. Фамилию мне дали в честь названия месяца, в котором я попал в детдом. Отчество мне дали в честь сторожа Сергея, который меня и нашел.

Все в моей жизни было ложью, с самого первого моего дня. Моя мать от меня отказалась, никто не знал точного числа, когда я появился на этот свет, мои фамилия имя и отчество были придуманы совершенно посторонними мне людьми. А были ли у меня родные? Однозначно нет. У сирот не бывает родных. Но если сироте удастся найти хотя бы одного друга, среди таких же покинутых жизнью маленьких человечков, как и он сам, то он узнает, что есть узы гораздо крепче родственных.

Я был искренне удивлен, когда узнал что наши воспитательницы нам не родные мамы. А кто же они тогда нам? Им просто платят деньги за то, что они нас растят и воспитывают? Так почему же тогда мы всех их называем мамами? Очередная ложь. Я узнал, что же такое на самом деле мама почти в сорок лет, когда встретил Веру. Как бы мне хотелось, что бы у меня была такая мама как она.

Нас учили читать и писать, считать, говорили, что это основы всего, и что без этого мы «невежественные деревенщины» и без этого ничего хорошего нам в жизни не видать, а счастья тем более. Однако в нашем интернате жил старый дядька, он заправлял котельной, так как у интерната она была своя. Он никогда не уезжал, у него не было выходных и родственников, он занимался в жизни только одним делом — обслуживал в одиночку котельную. Родился он в 1915 году, спустя два года началась революция. Он никогда не ходил в школу, не умел писать и читать, а посему был невежественной деревенщиной. Этим важнейшим основам жизни он научился только в сорок семь лет, в этом интернате. Однажды я его спросил, видал ли он в жизни что-то хорошее или даже счастье? На что он ответил, что самые его счастливые годы прошли в этом интернате, и что до этого он наверно даже и не знал что же такое настоящее счастье.

— А что такое это самое настоящее счастье? — спросил я.

— Это, — ответил он, — когда нет войны и голода, когда твою любимую женщину не разрывает на куски на твоих глазах немецкая мина, когда от холода не умирают дети. Счастье здесь, в интернате, где кормят четыре раза в день, на праздники дарят подарки и конфеты, где у тебя есть кровать и даже свое одеяло и свои собственные ботинки. Счастье — это мирное небо над головой, а его не дадут ни письмо, ни чтение.

Снова ложь.

Везде ложь, одна сплошная ложь. Но больше всего меня поразило то, что врали не только нам. Нас учили врать самим себе, и жить в этом вранье как в истине. Жизненно необходимо любить ближнего и уважать старших. Только как любить того ближнего, который забивает тебя камнями во дворе интерната ради собственного самоутверждения? Как уважать того старшего, который «заминает» твое дело, потому что ему за это заплатили, а ты остаешься лежать в больнице с переломанными ребрами и разорванной селезенкой? Лежишь и думаешь о том, какими же люди должны быть скотами, чтобы обворовать пятнадцатилетнего детдомовского пацана, который вез в тачке новогодние подарки для малышей в другой корпус. Разве вы, воры, знаете, что такое для детдомовского сиротки получить новогодний подарок? Разве вы знаете о том, что этих подарков дети ждут целый долгий год, а потом до лета растягивают конфеты из этого подарка? Разве вы знаете, что как минимум половина этих конфет идет на уплату от побоев старшим? Кто вы, воры? Разве вы бедные? Нет, вы, кто избили меня до полусмерти, живете дома с мамой и папой, а воруете потому что это стало вдруг можно из-за того что Советский Союз вдруг исчез с лица земли. Любить ближнего и уважать старших? Нет. Жизненно необходимо любить и уважать себя, ведь только тогда тебя будут любить и уважать другие.

Всю жизнь нас учили совершенно не тем вещам. Все чему нас учили, это строго соблюдать миллиарды правил, благодаря которым можно было без палки держать нас в стаде. Чем тупее овца, тем проще пастуху. Я ненавидел все в СССР. Он не давал мне быть самим собой. Наперекор всем бедам я считал, что самое важное, это оставаться человеком. А меня учили тому, что я должен бороться за жизнь. Но ведь если верить старому котельщику — счастье в мирном небе над головой, а в мире нет борьбы. Я не хотел бороться за жизнь, я хотел Жить . А жизнь ведь так прекрасна и многогранна, только дай ей шанс, и она раскроет тебе свои объятия.

Вообще, мне в жизни крупно повезло, у меня есть брат . Его зовут Вадик. С ним мы вместе выросли, спали на соседних кроватях. Его мать бросила его в роддоме. Почему бросила непонятно, обычно бросали больных детей, инвалидов или с явными дефектами, таких у нас был полон интернат. Нам же с Вадиком посчастило родиться совершенно здоровыми и без каких-либо отклонений. Друг за друга мы были горой и готовы были драться с ребятами старше нас, только бы поддержать друг друга. Мы делились всем, сладостями и одеждой, а так же всеми мыслями и переживаниями. Я знаю родных людей, которые и на километр не приблизятся к тому, кем являемся друг другу мы с Вадиком. Мы друг друга понимаем и чувствуем, для этого нам не обязательно было появиться на свет из одной утробы.

Помню, маленькими мы представляли, как выглядят наши мамы, как они готовят для нас обед и водят на городской пляж. Но любимой нашей фантазией была совместная поездка, нас и наших мам, на море. Как-то мы подслушали разговор нянечек, одна рассказывала другой как она недавно первый раз в жизни ездила на море, в Ялту. К услышанному рассказу мы добавили столько всякой всячины, что настоящий нянечкин рассказ потерял свою нить. Мы представляли, как долго-долго едем на поезде, ведь никто из нас не видел настоящего поезда, только на картинках. Потом, когда мы стали старше, мы смывались из детдома и зайцем катались на электричках, и это были увлекательнейшие путешествия. Потом мы представляли, как мы купаемся в теплом море, ныряем и «меряем дно». А по вечерам объедаемся огромными персиками и гранатами.

Мы оба хорошо учились и за это нас любили учителя. Мы не участвовали в местных разборках и дележке территории. Помогали красить окна и таскать книги, чинить стулья и вешать на стены кашпо для цветов. Мы были сами по себе. Мы были мечтателями. Мы оба не были согласны с тем, что нас хотели загнать в стадо, и это был наш маленький секрет. Мы оба были (и остаемся) Чайками. Однажды, разбирая макулатуру, Вадик достал красивый красочный журнал. Это был журнал «Иностранная литература» за 1974 год. Нам было по десять лет, и был 1987 год. В Советском Союзе все иностранное воспринималось нами с восхищением, мы с замиранием сердца мечтали хоть одним глазком заглянуть за железный занавес. Помню, тот журнал мы прочли от корки до корки, а повесть о чайке Джонатане Ливингстон вырезали и хранили пол матрасом. Удивительно, но два десятилетних детдомовских мальчика увидели себя в этом рассказе. Мы тогда еще ничего не понимали в политике, но где-то на подсознании знали, что мы родились не в той стране. Мы обещали себе, что в лепешку разобьемся, но из Союза смоемся. Это была наша основная цель.