Ван Мэн - Средний возраст

Цзян Яфэнь, быстро переодевшись, повернулась к ней:

«Вэньтин, пошли».

«Иди, я сейчас», — отозвалась она.

«Я подожду тебя. Сегодня я была здесь последний раз». При этих словах ее прекрасные выразительные глаза опять наполнились слезами. Что огорчило ее?

«Возвращайся поскорей домой, тебе надо собираться, твой Лю, наверное, заждался тебя».

«У нас все собрано. — Цзян подняла голову и вдруг вскрикнула: — Ты… что с твоими ногами?»

«Затекли от долгого сидения. Сейчас пройдет. Вечером я загляну к тебе».

«Ну ладно, я пошла».

Лу Вэньтин прислонилась к стене и, держась за холодные белые плитки кафеля, привстала, постояла немного, потом, едва переставляя ноги, поплелась в раздевалку.

Она помнит, как переоделась, натянула на себя серый хлопчатобумажный костюм, как выходила из ворот больницы. Но в тот момент, когда она была у своего переулка и уже виднелся их дом, вдруг страшная, никогда прежде не испытанная усталость охватила ее всю с головы до ног, дорога поплыла перед глазами, переулок вытянулся и дом отодвинулся так далеко, что она поняла: ей никогда до него не добраться.

Руки и ноги обмякли словно ватные, тело стало чужим. Она утомленно закрыла глаза, иссохшие губы сжались. Пить, пить, где бы найти глоток воды?

Ее потрескавшиеся сухие губы слегка дрогнули.

— Товарищ Сунь, послушайте, доктор Лу что-то говорит! — тихо сказала Цзян Яфэнь, не отходившая все это время от постели больной.

Заведующий отделением Сунь Иминь просматривал историю болезни Лу Вэньтин. Диагноз: «инфаркт миокарда» — ошеломил его. Помрачнев, он покачал седой как лунь головой, поправил на переносице темные очки. Невольно промелькнула мысль, что в его отделении это уже не первый случай сердечных заболеваний среди сорокалетних врачей. Лу Вэньтин всего сорок два, она никогда не жаловалась на сердце, шутила, что на ней воду возить можно. И вдруг — инфаркт? Такая страшная неожиданность.

Заведующий отделением повернулся к больной, его высокая сутуловатая фигура наклонилась к белому как полотно лицу Лу Вэньтин. Глаза ее были закрыты. Он увидел, как дрогнули ее сухие потрескавшиеся губы, услышал едва уловимое дыхание.

— Доктор Лу, — тихо позвал он.

Она не ответила. На ее осунувшемся лице с темными кругами под глазами не отразилось ничего.

Сунь Иминь взглянул на кислородную трубку, прикрепленную в углу стены, на электрокардиограф у изголовья кровати. Понаблюдав за работой сердца по показаниям экрана осциллографа и убедившись, что зубцы QRS в норме, он, несколько успокоившись, велел позвать мужа Лу Вэньтин.

Мужчина лет сорока на вид, коренастый, представительный и уже изрядно облысевший, быстро вошел в палату. Это был Фу Цзяцзе, муж доктора Лу. Он провел бессонную ночь у постели жены, и Сунь Иминю удалось уговорить его немного отдохнуть на скамье в коридоре.

Сунь Иминь посторонился, уступая ему место у изголовья больной. Цзяцзе наклонился, с болью вглядываясь в такое родное, неузнаваемо изменившееся бледное лицо. Губы Лу снова слегка зашевелились. Этот беззвучный шепот не сумел бы разобрать никто, но Фу Цзяцзе понял.

— Воды, скорее! Она хочет пить.

Цзян поспешно передала ему стоявший на столике у койки поильник. Вставив резиновую трубку в рот с запекшимися губами, он стал по капле вливать воду.

— Вэньтин, Вэньтин! — звал он, руки его дрожали, капли стекали по изможденному, без кровинки лицу больной.

Глаза, глаза, глаза…

Бесконечной чередой они проносятся перед мысленным взором Лу Вэньтин. Мужские и женские, взрослые и детские, ясные, как звездочки, и мутноватые с поволокой, разные, непохожие друг на друга, они отовсюду неотступно глядят на нее…

— Вот после кровоизлияния сетчатки.

— Вот с глаукомой.

— Вот с вывихом хрусталика после травмы.

А это… да ведь это же глаза Цзяцзе! Взволнованные и тревожные, усталые и заботливые, в них боль и надежда, и ей не надо ни лампы, ни зеркала, чтобы увидеть их, почувствовать, что у него на сердце.

Глаза Цзяцзе, яркие и чистые, как золотой диск солнца. Его сердце, трепетное и горячее, сколько тепла оно принесло ей!

Это его голос, голос Цзяцзе! Задушевный, мягкий, но долетающий как будто издалека, словно из другого мира:

Что это? А-а, серебристо-белое пространство. По ледяной, прозрачной, как горный хрусталь, глади озера скользят красные, голубые, коричневые и белые фигуры. Взрывы звонкого молодого смеха. Взявшись за руки, Лу Вэньтин и Фу Цзяцзе плывут в людском потоке. Кругом смеющиеся лица, но она видит только Цзяцзе. Крепко обнявшись, они несутся, кружатся, хохочут. Счастливая пора!

Старинный павильон пяти драконов — уединенный и полный очарования уголок в парке Бэйхай. Они стоят, прислонившись к белокаменной балюстраде; снег крупными хлопьями падает на лица, ветер треплет волосы. Им не холодно, руки их крепко переплетены, взоры устремлены на открывающуюся сверху панораму зимнего парка.

Как молоды они были!

Она не ждала манны небесной, не мечтала о необыкновенном счастье. Отец ушел из семьи, когда она была еще маленькой, и мать одна, в тяготах и лишениях поставила ее на ноги; из своего безрадостного детства она помнит лишь склоненную под лампой рано состарившуюся мать, которая ночи напролет шила, перешивала, штопала. Так шли годы.

Потом Лу Вэньтин поступила в медицинский институт, жила в общежитии, ела из общего котла. Чуть свет она уже на ногах, повторяла иностранные слова, со звонком входила в аудиторию, крепко прижимая к себе книги и тетради, тщательно записывала лекции. По вечерам после самостоятельных занятий она до глубокой ночи засиживалась в анатомическом кабинете. Одни дисциплины сменяли другие, одна сессия следовала за другой. Так прошла юность.

Казалось, любовь создана не для нее, а для таких, как ее однокурсница Цзян Яфэнь, девушка с выразительными глазами, тоненькой фигуркой и живым характером. Цзян регулярно получала любовные записки, исчезала на свидания, а Лу томилась в одиночестве, ей записок не писали, не назначали свиданий. Казалось, о ней забыли.

Когда их распределили на работу в старейшую клинику с более чем вековой историей, им сразу объявили жесткий режим субординатуры: первые четыре года жить при больнице, в период стационара круглосуточно находиться в больнице и, кроме того, не обзаводиться семьями.

Цзян Яфэнь ворчала: устроили, мол, тут настоящий монастырь. А Лу Вэньтин всей душой приняла эти жесткие условия: двадцать четыре часа в больнице — да разве это много? Жаль, что в сутках не сорок восемь часов! Подумаешь, четыре года не выходить замуж! Ведь сколько знаменитых врачей поздно вступили в брак. И Лу Вэньтин с присущей ей энергией взялась за работу, упорно взбираясь на вершину медицинской науки.