Тарас Рыбас - Красный снег

— Скажу вам прямо, — продолжал Вишняков, — меня самого скребнуло: такой, мол, сякой, вражий сват, почему легко власть принимаешь! А потом я подумал, что и хорошо: не робеет, не трусит перед серьезным моментом, готов всего себя отдать служению народу. Стало быть, мое последнее слово: принимайте заместительство Сутолова.

Возражающие замолчали, подчиняясь Вишнякову.

При прощании Сутолов обнял. Но в глаза не посмотрел.

…Показались огни семафора. А потом — стрелочные фонари. Начинался поздний рассвет. Не разглядишь, что делается на станции. Вася побежал па разведку.

— Порядка не видать, — сказал Вишняков дремлющему возле топки Фатеху. — В городе — петлюровская часть, стало быть, и станцией владеют гайдамаки…

Фатех закивал головой, — ему ничего не страшно, если Вишняков рядом.

Показался Вася:

— Заваруха какая-то в городе. Станционное начальство сбежало.

«Надо идти самому…» Вишняков года четыре тому назад был в Чугуеве, знал казармы старого военного поселения. Если речь идет о заварухе, началось от казарм.

На привокзальной площади ходил перепоясанный пулеметными лентами матрос.

— Здорово, черноморец, — обратился к нему Вишняков. — На каком таком корабле тебя сюда занесло?

Матрос подозрительно оглядел Вишнякова:

— А ты кто будешь, такой глазастый?

— Шахтер донбасский.

— Документики.

Вишняков показал мандат.

— При подписях и печатях… Хороша канцелярия.

— Состав с угольком гоню в Харьков, а здесь, говорят, прислуга станционная сбежала.

— Есть такой грех, придется обождать, — мягче заговорил матрос. — Гайдамаки не поладили между собой, — чуть-чуть постреливают.

— Ждешь кого?

— Жду, может, кто табачком угостит. — Матрос потопал застывшими ногами. — Зима чертячья, гуляет по всей суше — от Балтики до Черного моря!

Вишняков насыпал ему из своего кисета.

— Теперь вижу — свой! — сказал матрос, принимая табак. — А попервах подумал: спекулянт приезжий…

Он закурил, сладко затягиваясь и щурясь на Вишнякова.

— Не обижайся, служба! Деревней от тебя малость попахивает!

— При царе в фрейлинах не служил.

— Не обижайся! Я начальство из Харькова жду. Сядем на тачанки, поедем к гайдамакам в гости. Желаешь?

— Не имею на то времени, — отказался Вишняков, обидевшись за «спекулянта» и за «деревню».

— А что вы, под Калединым живете или бог миловал? — не отставал матрос.

— Пока бог миловал.

— Тоже хорошо! А тут главное командование поменялось. Петлюру, значит, долой, в командование вступил большевик Коцюбинский. Его жду.

— Кто поменял командование?

— Нашлись браточки! Съезд Советов произошел в Харькове…

Матрос выбивал «Яблочко», грея ноги.

— Что еще? — спросил Вишняков.

— Совнарком объявил ультиматум Центральной Раде и двинул войска наперерез калединской сволочи… Мирная делегация дает перцу германцу в Бресте… Фракция большевиков перебралась из Киева в Харьков… Месячишко пройдет — и контра всякая укатит за моря-океаны. Ферштейн? — Лицо матроса сморщилось в доброй улыбке.

— Как цыганка ворожишь!

Со стороны вокзала послышалось:

— Эгей, матрос!

— Меня, — сказал матрос, жадно докуривая самокрутку. — Желаешь — пойдем.

Вишняков не ответил, но пошел за матросом из любопытства, — хотелось поглядеть на главнокомандующего.

Возле вокзального здания он увидел группу людей, вооруженных как попало. Один из них, чисто одетый, с подстриженной бородкой, сразу обращал на себя внимание строгим и даже сердитым видом.

— Он! — подтолкнул Вишнякова матрос и крикнул: — На тачанках! Поторопись!

Из тумана на рысях выскочили тачанки.

— Все едино состав твой задержат, — уговаривал матрос. — Сядешь на последнюю. Не прокиснет твой уголь!

Он подскочил к командующему, указал на Вишнякова. Тот утвердительно кивнул головой.

— Представителю шахтеров тоже ехать! — крикнул матрос.

Колеса застучали по мостовой, шум от них гулко понесся по тихой привокзальной улице Чугуева.

Охрана без лишних расспросов пропустила тачанки на территорию военного городка. По двору забегали гайдамаки — со свисающими саблями на боку. Вскоре весь двор заполнился солдатней. Вишняков узнавал ее, обалделую от бесконечной службы, вечно ожидающую чего-то лучшего для себя. Старших чинов не видно, старших наверняка отсюда убрали. Суетились выборные. Вишнякову знакома суета вновь избранных ротных — сам принимал участие в таких выборах. Не зная, какую команду подавать, они вопросительно поглядывали на приезжих.

Гайдамаки строились на широком плацу. Отделившись от сопровождающих, Коцюбинский приблизился к строю, словно надеясь встретить знакомого. Потом подозвал к себе матроса и что-то сказал ему. Тот мигом бросился в сторону тачанок и подогнал одну из них. Гайдамаки напряженно следили за тем, как матрос выполнял приказ. «Осточертела служба, надоело подчиняться приказам, ждали другого», — подумал Вишняков, вспоминая, как многие солдаты поддерживали полковые комитеты только по той причине, что надеялись избавиться от службы и муштры. В печенках сидела эта жизнь по приказу.

Коцюбинский легко вскочил на тачанку. Только теперь Вишняков разглядел его тонкое, совсем молодое лицо.

— Сынок писателя! — с заметной гордостью шепнул матрос.

Вишняков подумал, что это и не так важно, чей он сынок, лишь бы угадал, какое первое слово сказать. По опыту своему он знал, что оратору нужно сейчас так сказать, чтоб солдаты сдвинулись плотнее, и никто из крикунов не успел выскочить наперед.

Коцюбинский поднял руку и обратился с почтительной торжественностью:

— Панове козаки!..

Звонкий его голос пронесся над головами сгрудившихся солдат и вернулся эхом на притихший плац.

— Товарищи крестьяне и рабочие в армейской форме! Уряд, правительство новой, Советской Украины поздравляют вас с победой над угнетателями. Командная верхушка желала войны против своего же народа…

Вишняков пробежал взглядом по лицам стоящих в строю — они были хмурыми и загадочно неподвижными. Кажется, не те слова им были нужны. Какая «командная верхушка»? Скажи прямо — бандит и мошенник Петлюра. Солдат лучше поймет. Мозоли у него старые, тоска по дому тоже старая, в горле першит от казарменного духа, а сердце душит необъяснимая злоба на всех, кто морочил голову от имени «правительства новой Украины», и прежде всего на Петлюру. «Давай, давай…» — мысленно подбадривал советского главнокомандующего Вишняков.

-… Нам надо подумать об Украине. Останется ли навсегда на нашей земле несправедливость, сила богатых, обездоленность бедных, собственность чужеземцев, убогие хаты селян и богатейшие дворцы помещиков? Запорожцы, чьей славой мы гордимся, никогда не мирились с этим. Русская царица Екатерина считала их первейшими врагами, разрушила Сечь, боясь ее вольного духа. Петлюра силится вскочить на «сечевого коня», присвоить славу и назвать себя наследником запорожцев. Но дал ли ему на это право парод? Видели ли вы хотя признаки сечевой справедливости у этого самозванца? Каждому щенку хочется стать львом, каждый бандит хотел бы, чтобы на него смотрели, как на рыцаря. Так и Петлюра хочет. Обнимается с Калединым, продает нашу свободу генералам…