Тарас Рыбас - Красный снег

Коцюбинский отчетливо произносил каждое слово, речь его лилась свободно. Гайдамаки сдвинулись в плотную массу. Понести бы эту речь по всем полкам, куреням и вартам, разбросанным Петлюрою по Украине, — пускай послушают каким бобогам служит тот, кто-кто собирал их по Западному фронту, вывозил из Петрограда, создавая «воинство под жовто-блакитнам флагом». Небось тянулись к Петлюре с надеждой на лучшее. А у народа была своя надежда. Хорошо говорит Коцюбинский:

— Нет теперь прежней Московии, которой сторонились некоторые из нас по той причине, что она будто не давала нам жизни. Для Петлюры нет деления на богатых и бедных. Для него существует «кацап», словно какой-то дьявол. А разве рабочие руки — это руки дьявола? Разве на Днепре и на Волге не одинаковы страдания бедных? Разве нас когда-нибудь обворовывали орловские батраки, такие же темные и обездоленные, как и батраки на всем свете? Нация батраков угнетенной России протягивает братскую руку нации трудовой Украины, руку помощи в борьбе с общим врагом — помещиками, генералами, капиталистами. Русские братья сильнее, у них есть правительство рабочих и крестьян, у нас оно только появилось. У нас положение сложнее по той причине, что петлюровские спекулянты провозгласили себя правительством народа. Какую бы то ни было помощь они объявляют вмешательством во внутренние дела Украины. Но есть потуги какого-то «правительства» и есть дело народа. Народ нуждается в братской помощи. Поэтому мы, отбрасывая всякую дипломатическую хитромудрость, говорим: мы вместе с вами, со всеми людьми, поднявшимися на борьбу с угнетателями!

Коцюбинский сдернул фуражку и поднял ее над головой.

— А сегодня нам необходимо войско, свое, червонное казачество!

Последний призыв, определяющий место каждого в происходящих событиях, вызвал крики одобрения:

— Слава! Слава! Слава!..

Коцюбинский стоял на тачанке, взволнованный и бледный. Он глядел на людей, как будто не веря, что ему достаточно теперь сказать еще одно слово — и они пойдут за ним в бой, веря правительству Советов Украины.

…Поднялся ветер. Молочные волны тумана покатились к придонцовой пойме, открывая далекий степной горизонт Слободской Украины. Состав с углем двинулся дальше к Харькову. Вишняков довольно вглядывался в заснеженные степи, приютившиеся возле дороги поселки, журавли семафоров. Путь открыт. Но путь этот — сложен.

На привокзальной площади Коцюбинского встречала группа гимназистов с наспех написанными лозунгами, требующими поддержки «единственного демократического правительства Украины — Секретариата Центральной Рады». При появлении Коцюбинского гимназисты стали кричать, поднимая жовто-блакитные флажки:

— Измена народу, позор!

— Мы не признаем решений съезда большевиков!

— История не простит!..

Красногвардеец со шрамом на костистом, землистого цвета лице отодвинул самых крикливых в сторону.

— Вы продаете Украину наследникам царя! — вскричал безусый паренек и ткнул флажком в грудь красногвардейца.

Тот вырвал флажок и отбросил его в сторону.

— Насилие! — истерично закричала девушка в меховой шубке.

Красногвардеец растерянно посмотрел на Коцюбинского.

— Держись, «царский наследник!» — ободрил его тот.

Красногвардеец спросил у девушки:

— Чого ты вэрэщиш?

— Запроданець!

— Продав, продав, — спокойно заговорил красногвардеец, — всэ продав и купыв на три гроши дэсять пар волив.

— Ганьба! — кричала девушка. — Позор!

Коцюбинский приблизился к ней:

— Кому позор?

— Всем позор!

— А почему? Мы только что вернулись из Чугуева, где солдаты сбросили власть Петлюры. Они, наверное, знают, что им необходимо. Поезжайте туда, кажется, у вас есть время.

— Нам запрещают ходить и ездить.

— Как же вы пришли сюда?

— По лезвиям солдатских штыков!

— Ну, если у вас такие крепкие ноги, то до Чугуева доберетесь.

— Нам незачем туда ехать! Нам ясно и здесь, что большевики изменяют государственности Украины!

— Это напоминает анекдот: не пойду в реку, все равно она мокрая. Какая государственность? Для вас это пустой звук, а для того «изменника», на которого вы кричите, — или жизнь, или смерть.

Вишняков не понимал, почему нужно спорить с безусой крикливой братией. Он оглядывал каждого из кричащих, стараясь понять, что это за люди. Недалеко от них он приметил курящего мужчину в дорогом пальто. При каждом возгласе мужчина одобрительно кивал головой. «Папаша!..» Вишняков направился к нему, все еще слыша за спиной:

— А почему вы стоите с солдатом?

— Потому, что этот солдат сейчас — народ!

— Мы тоже народ!

— Из ваших молодых сердец желают построить плотину на пути новой реки. Река разорвет ее! Подумайте!..

Вишняков расталкивал стоящих, пробираясь к «папаше». Но так и не успел: вдохновитель демонстрации юркнул за угол, оставив мальчишек и девчонок. «Видать, пообедал перед этим с рюмкой водки», — подосадовал Вишняков, видя, как демонстранты тоже ринулись в разные стороны.

— На погрузку бы их в шахту, — сказал Вишняков Коцюбинскому.

— Да, может быть… — ответил тот, задумчиво глядя на уходящих.

Темные глаза — грустные. А может быть, и обиженные. Губы стиснуты. «Как будто век с ними спорить, — удивленно отошел от Коцюбинского Вишняков. — В скорлупе еще сидят…» Но ему тоже было досадно, что мальчишки и девчонки разошлись непримиримыми и теперь, наверно, спешат к «папаше» на новый урок. «Папаша» будет жить в удобстве, а эти, гляди, нарвутся на такого, который не умеет уговаривать, а заголяет спину да бьет так памятно, что и слезы брызжут из глаз.

Уголек передали железнодорожникам. Получили квитанцию, как и положено. Произошло это в каморке контролера товарного склада. Вишняков дергал шеей, недовольный такой обыденщиной. Да ладно уж, лишь бы в свои топки пошло, а не в чужие.

После сдачи угля отправились искать председателя Донецкого Совета Артема. Фатех спрашивал:

— Главный командира?

— Главный, да неизвестно, где теперь его командный пункт.

Усатый красногвардеец направил к дому из серого камня. У входа — часовой. Долго разглядывал мандат Вишнякова, прибавив еще одну каплю недовольства — плохо встречают. Другой часовой все же проводил в комнату, где сидел всего один человек и шумно разговаривал по телефону. Намерился поздороваться, но так и не сумел — опять зазвонил телефон. В инженерной тужурке, прическа с пробором. Вишняков оглядывался по сторонам — потерто, убого. А человек кого-то поругивал за срыв вывозки угля, говорил о розыске состава с крепежным лесом, о шахтерских лампочках и керосине. Слышимость была плохая, приходилось кричать. От крика на тощей шее вздувались жилы, на впалых щеках появлялись розовые пятна, лоб покрывался мелкими капельками пота. Но он не оторвался от трубки до тех пор, пока видавший виды телефон в потертой коробке не отказался отвечать.