Соломон Марвич - Сыновья идут дальше

— Пенсию, несчастные гроши, задержали за месяц, а теперь все запутали и ушли, — говорила она Родиону. — Касса уведена на дом к этой графине, министру.

— Но ведь им же платили через казначейство.

— Не всем. Казначейство уже не справлялось. Многим платили здесь.

Когда выходили на улицу, Родион, бледный, говорил Диме:

— Запомни это, Дима, навсегда запомни. Даже калек хотят натравить на нас. Вот приведем, как пекарей в Устьеве.

— Те-то «ханжой» обожрались, — угрюмо проговорил Волчок, — темные люди, а эта… С ней круче надо.

Через полчаса они были в особняке у Таврического сада. Особняк занимала графиня, потомок екатерининского канцлера, довоенный либерал и просветитель, благотворительница, которую летом сделали министром, чтобы показать, что в правительстве могут быть и женщины.

С минуту подождали в библиотеке. Никогда ни Родион, ни Дима не видели сразу столько книг. Красногвардейцы держались как-то смущенно, Родион сердито на них посмотрел. Графиня вышла спокойная, но сопровождавший ее человек ученого вида возмущался, размахивая руками:

— Недопустимо так обращаться с женщиной! Графиня столько добра сделала рабочим!

— Слишком мы добрые, — отвечал Родион. — Ругать нас будут — и поделом. За это надо бы по меньшей мере в тюрьму, за такое зверство. Где министерская касса?

— Я ее передала законному правительству.

— А это закон, что калека не может купить хлеба даже по карточке? Чтобы слепой под дождем мокнул? Их с хоругвями на войну провожали… Собирайтесь с нами. Запутали — теперь распутывать придется.

Он был так взволнован, что в автомобиле, нарушив обыкновение, сказал еще графине:

— Помню ваш дом на Тамбовской улице… Рабочим по воскресеньям лекции насчет звездного мира читали. Все, чтоб… подальше от земли.

Неожиданно для него заговорила графиня. Подняв брови, она сказала:

— Но вы пользовались моим домом на Тамбовской и для других целей. Там выступал лет десять тому назад ваш нынешний лидер.

Родиона изумили ее слова — так неумны они были. Он ответил:

— Ну, это уж наша заслуга.

И дальше они всю дорогу промолчали. Родион смотрел в окно.

К Смольному шел полк. Солдаты были немолодые, поздних призывов, бородатые, очевидно прежние ратники, не знавшие действительной службы. Но давно не видел Родион такого образцового порядка. Шинели были старательно надеты и подпоясаны. Трубы оркестра, который играл военный марш, ярко начищены, и дождь не расстроил порядка.

«Да, не то что летом, — сам себе сказал Родион. — Керенский небось не мог так бородачей на Марсово поле вывести».

Графиню Панину сдали в Смольном, и снова для устьевцев нашлось много дела.

Только поздним вечером они смогли вернуться в Смольный. В этот час открывался великий съезд, который подытоживал напряженную борьбу и начинал еще более напряженную, еще более страстную, беспощадную, тяжелую, долгую, жертвенную и счастливую.

В другой стороне города стоял дворец, лишенный всякой власти, всякой связи со страной, с потушенными огнями, безлюдный, за баррикадой из дровяных штабелей — последней линией безнадежной обороны правительства, — со следами пуль в стенах. Так и останутся эти следы в стенах дворца на все годы гражданской войны и еще на два-три трудных года после нее — зримое напоминание о штурме. А Смольный был виден издали по огням, осветившим все этажи. Пулеметная застава на проезде, ведущем ко дворцу, еще не была снята, и на возвышении у самых дверей обходили полевое орудие, четвертый день смотревшее жерлом в центр города.

— Ленин! — передавали в переполненных коридорах.

— Ленин здесь!

— Ленин! — неслось из этажа в этаж, в переходах, где люди двигались вплотную один к другому.

Никогда ни к одному человеку не устремлялась такая любовь всей страны.

Торопился старый крестьянин. Знал ли он, что тоненькая книжечка о деревенской бедноте, взволновавшая его когда-то, написана человеком, о котором теперь все говорили? Думал ли он, вырезая на дорогу палку, к которой был привешен узелок с деревенскими сухарями, что теперь, через четырнадцать лет, спустя две войны и три революции, он встретится с ним в зале дворца?

— Ленин! — отдавалось во всех углах векового дворца.

И в этот час уже начинали говорить:

— Ильич!

Медленно одолевал крутую лестницу матрос с забинтованной ногой. Ему помогали товарищи. Матрос был ранен в июльские дни и до сих пор лежал в госпитале. Сегодня он упросил товарищей привезти его сюда. За матросами шла сестра милосердия.

Пробирались ткачихи с правого берега Невы, видевшие у себя Ленина в прошлом веке, шел в пестром халате делегат из Туркестана. Шли солдаты, сменившиеся с караула.

Съезд становился гигантским собранием всех городов и народов страны.

Родион и Дунин поместились у стены напротив прохода. В зале было вдвое, втрое больше людей, чем он мог вместить. Принесли мебель из других комнат. Между колоннами стояли старинные выгнутые диваны, кресла с бархатной малиновой обивкой, кухонная широкая скамья. И несмотря на то что тысячи людей, в огромном большинстве своем молодых, заполнили этот зал, в нем сейчас было удивительно тихо.

Это была особая, глубокая, полная ожидания тишина после дней бури и натиска — та тишина, в которой командир оглашает сводку боев.

Навсегда войдут в историю ленинские слова о восстании — «на редкость бескровном и на редкость успешном». Таким оно стало потому, что его готовили день за днем, по-ленински осторожно, смело, дальновидно, и день за днем в сознании масс укреплялась мысль, что иного исхода для них не может быть.

Восстание было и на редкость великодушным. Врагу, бросившему оружие, лишенному власти, уже не угрожала никакая опасность. Он становился под защиту новых отношений в обществе, еще не записанных в законе, но провозглашенных навсегда. Когда и где в дни восстаний оказывали такую милость свергнутому врагу? История не знает таких примеров.

В ленинском плане великого штурма, решительном и прозорливом, сказался и ленинский гуманизм. И то, что милость победителей была вскоре же отвергнута, пало проклятием на головы побежденных.

Родион обнял Дунина за плечи, и они так стояли, два друга — высокий, крупный и низенький. Неужели всего три месяца тому назад в полутемном доме на Выборгской, в городе, которым еще управляли враги, незаметно собирался съезд партии, начавший то, что было окончено сегодня?

Ленин не мог прийти туда, в полутемный дом на Выборгской. Но исполнилось то, о чем говорил Ленин, о чем говорила партия три месяца, три года, десять, пятнадцать лет тому назад, когда Родион стал жить так, как учил его Ленин.