Борис Могильнер - Березонька

Она вдруг почувствовала, что опасность вновь надвигается на Леонтия. Его бывший товарищ не из тех людей, чьим словам можно доверять. Раз он есть, и здесь, уже беда. Ибо он — змея. Опасность не в том, что змея — пресмыкающееся. Гусеница тоже пресмыкающееся. Несчастье в том, что змея-то ядовитая, ее зуб наполнен ядом. Она бы, может, и не хотела кусать, но это уж от нее не зависит, иначе ей нельзя. Змее надо отрубить голову!

Должно быть, Клара Борисовна действительно была очень уставшей, потому как неожиданно уснула.

Когда же она проснулась, возле нее сидел Леонтий. Бабушка изумленно спросила:

— Где же ты потерял папу?

— На почте. Он пишет маме письмо, — серьезно ответил Леонтий. — Она прислала телеграмму, что доехала хорошо, все в порядке. Папа все равно беспокоится. Тревожиться — его хобби.

— Откровенно говоря, это не самый плохой недостаток, ей-богу, — заметила бабушка. — Как ты думаешь, может, следует тебе его унаследовать?

— Слишком тяжкое ярмо.

— Да, нелегкое.

Бабушка расчесала волосы и собрала их под гребешок. Укладывая волосы, Клара Борисовна не спускала глаз с внука. Она хотела и в то же время боялась рассказать ему, что его бывший дружок здесь, в больнице. «Когда черт спит, лучше не будить его», — думала Клара Борисовна, хорошо зная цену этим словам, она все же не торопилась выложить эту новость.

— Знаешь, что мне сейчас приснилось? — спросила она, поворачиваясь в постели и устраиваясь поудобней. — Мне снилось, что все мои боли лежат отдельно от меня — на тарелке с мукой, а врач мой обходит вокруг этой тарелки восемнадцать раз. Восемнадцать! Это же счастливое число! Хай!! Вот увидишь, все мои хвори исчезнут. Почему я так истолковываю свой сон? Потому что читала на древнееврейском языке, в котором цифрам соответствуют буквы, а число восемнадцать это — хай, а это слово означает в древнееврейском языке жизнь. Понимаешь? Или нет? Жизнь! Я избавлюсь от своих болей, я буду жить! Мне приснился хороший сон.

Клара Борисовна собралась уж было рассказать о его дружке, но решила не торопиться, сначала она расскажет сказочку, которую слышала от отца.

В полесской глуши, средь лесов и болот, было когда-то местечко, необыкновенное местечко, удивительное: все его жители доживали до семидесяти лет, не меньше. Почему? Среди жителей не было лгунов. Никто никогда не сказал неправды. Однажды приходит в это местечко незнакомый еврей с красивой окладистой бородой, чистыми, правдивыми глазами и просит, чтоб ему разрешили поселиться в этом местечке. Такой милый человек, как ему не поверить? Ладно, пусть поселяется, но с условием — никогда не врать, всегда говорить лишь правду. Чужак согласился. Через некоторое время внезапно умирает девочка. Как это могло случиться? В местечке начался переполох. Оказывается, виноват пришелец, не сдержал слова и сам признался в этом.

Леонтий знал, что бабушка зря сказки говорить не станет.

— Я в чем-нибудь провинился, бабушка?

Она откликнулась по еврейскому обычаю вопросом на вопрос:

— Не обманешь меня, если я тебя о чем-то попрошу?

— Я ведь житель честного местечка, а не пришелец со стороны.

Бабушка положила ладонь на колено Леонтия:

— Когда ты в последний раз видел дружка, на крыльце у которого чуть было не замерз?

— Года четыре тому назад.

— Он сейчас здесь, в больнице.

— Ну и что?

— Он опять может тебя в свою паутину втянуть.

— Вот что тебя беспокоит! Напрасно.

— Он злодей, жестокий.

— А разве от меня ничего не зависит? У меня есть опыт. Не бойся.

— Обещай мне, что ты перед ним захлопнешь свою дверь.

— Пожалуйста.

— Надо сопротивляться, слышишь? Это мое завещание.

Холод пробегает по спине Леонтия.

— Не беспокойся обо мне, дорогая моя, — произносит он тихо. — Я ведь уже взрослый.

Она согласно кивнула. Конечно, он уже не беспомощный птенец, он мужчина, ему можно доверять.

— Ты прав. — Она взяла исхудавшими пальцами его руку и сжала. — Вот и ладненько.

«Нет, не очень-то ладненько», — подумал Леонтий. Хоть он и находится в одной комнате с бабушкой, но они уже в различных мирах. Он едет на ярмарку, она — с ярмарки. Разумеется, разменять восьмой десяток — это не шутка, хотя до ста двадцати еще путь долгохонек.

— Бабушка, ты лучше вспомни свой девиз, что беда с бульоном лучше, чем беда без бульона, — мягко, но настойчиво сказал Леонтий. — Ты очень похудела, дорогая.

— Ничего, лишь бы душу не растерять, — откликнулась Клара Борисовна. — Мясо на костях нарастим. — Она приподнялась на постели и достала из тумбы зеркало. — Рожа, всем моим врагам бы такую, — покачала она головою. — Иди знай, в чем корень моей беды. Во всяком случае, если б выяснилось, откуда она взялась, можно было б дудеть в победную дуду, «ура!» кричать, во всяком случае, предпринять что-то реальное. — Она протянула руку и приподняла его голову за подбородок. — Не страшись, Леонтий, — потребовала она. — Страх из беды не выручает. Если уж мы появились на этом свете, надо жить с удовольствием, даже когда это становится невыносимым. Мир иной — это выдумка. Полжизни я уговаривала себя, что и на том свете есть жизнь, мечтала о рае. Да не я одна так. Жизнь твоих предков, Леонтий, проходила неимоверно тихо, медлительно, как гнилая река, которая еле-еле течет, хотя были и водовороты, и глубокие омуты… Тебе, парень, хорошо, у тебя нет предрассудков. Маленький, ты всегда говорил, когда я кормила тебя вкусными блюдами: «Бог послал!» Это наследство твоего деда — священника. Ты не забыл его? До семилетнего возраста ты рос возле его рясы. Понимаешь, парень, — продолжала она свою мысль. — Ежели ты в бога веруешь, он есть, а ежели не веруешь — значит, его нет. Странные вещи случаются порою. Мать моя, твоя прабабушка, возвращалась однажды из синагоги, где вдоволь набеседовалась с господом. Шла она в гору, мимо церкви. Вдруг остановилась против паперти, наклонилась и стала креститься. «Ой, что это с вами, Малкелэ, душа моя, вы в своем ли уме?» — растерянно спросила ее другая еврейка, которая тоже возвращалась из синагоги. «Я кость бросила, — ответила моя мама. — Может, не только в синагоге, а и тут, в церкви, что-то есть?» Счастливый ты человек, Леонтий, предрассудки не довлеют над тобой. А ведь всего каких-нибудь три поколения отделяют тебя от твоей прабабушки. Понимаешь ли ты это?!

А как же? Леонтий понимал, очень хорошо понимал, что бабушка хотела сказать.

А она продолжала:

— Еврейский бог строгий. У него ничего не выпросишь, хоть на колени стань, хоть лоб расшиби, хоть делай ему поклоны до самого пола — лоб, может, и заживет, но всевышнего все равно не убедишь, не уговоришь, он сам знает, что творит. Бог не забывает и не отпускает грехи, ничего не прощает, кайся не кайся.