Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

Существует, но до сих пор не привлекал ничьего внимания стихотворный канон в честь Павла [CCLXVIII] [CCLXVIII] Analecta Hymnica Graeca. V. III / Ed. J. Schiro. Roma, 1972, p. 346-355. Далее ссылки в тексте. , из которого можно почерпнуть о нём довольно много сведений. Канон был написан земляком святого (стк. 200-202, ср. 242), по случаю нападения на Коринф врагов (стк. 64- 67, ср. 214, 242-244), «измалильтян» (стк. 220-222), то есть арабов. Эта осада известна по другим источникам и датируется 879 г. [CCLXIX] [CCLXIX] Bon A. Le Peloponnese, p. 77; Christides V. The Conquest of Crete by the Arabs (ca. 824). A Turning Point in the Struggle Between Byzantium and Islam. Athens, 1984, p. 162. Видимо, Павел умер незадолго до набега, причём царивший среди горожан страх перед арабами немало способствовал росту популярности святого:

« Когда твои родные , знакомые и [ весь ] народ твоей родины , начальники ( άρχοντες ), а заодно женщины и бедняки взирают на твою могилу , они восхищаются на твои добродетели и , оплакивая своё сиротство , вопиют [ к тебе ], именуя тебя отцом и великим заступником » ( стк. 207-214 ).

Обратим внимание: святой окружен родными и знакомыми, он больше не является человеком ниоткуда, как Симеон или Виталий. Кроме того, в дело почитания включаются городские власти. Наконец, названы две конкретные группы населения, видимо, первенствующие в создании культа: женщины и бедняки, то есть депримированная часть общества.

Чем же занимался юродивый? «Неприличными словами (λόγοις άσχήμοσι), издеваясь над безмозглыми и неразумными (έπιγελών τους άφρονας καΐ ανόητους), ты, о мудрый, сделался для них [символом] глупости ради Христа и посмешищем (μωρία δια Χριστόν καΐ παίγνιον γέγονας) (стк. 33-36)». И далее: «Из-за своих непристойных речей ты казался всем встречным посмешищем (ρήμασιν άσχήμοσι τοΐς έντυγχάνουσι παίγνιον… ώφθης)» (стк. 79-82). Он не только «говорил непристойно, [но] и неприличные песенки [всегда] были у него на устах ('Ομιλών άσχημόνως και ασμάτων άσεμνων χαλη πληρών) (стк. 153-155). Подобно своим предшественникам, Павел был «доставителем нищепитания, распределяя нуждающимся (еду) до насыщения и раздавая богатство, которое получил от благочестивых и христолюбивых мужей» (стк. 51-57). Так же, как они, «ты был украшен, отче, обнаженностью своих ног и лохмотьями» (стк. 98- 99). Так же как они, «ходил по ночам, с молитвами и просьбами [к Богу], и сиял своими добродетелями, словно днем» (стк. 197-199). Как любой юродивый, Павел днём безобразничал, «а ночами, когда его не видели, орошал луг своих [духовных] насаждений источниками слёз» (стк. 111-114). Но намечаются и кое-какие отличия.

Подобно Симеону, Павел лечит больных, но при этом является им во сне даже после своей смерти: «Ты раздавал дары излечения тем, кто в тебя уверовал (τοις πεπιστευκόσι). Ты занимался этим при жизни, но и после смерти ты вновь являлся многим во сне» (стк. 93-96). Эти слова позволяют предполагать немедленное сложение культа святого. Кое-какие черты делают Павла прямым предшественником Андрея Константинопольского: в отличие от Симеона, приступившего к юродству после длительной подготовки в монастыре и пустыне, Павел сделался юродивым «с младых ногтей» (стк. 11), «он сызмальства оставил сей преходящий мир» (Каф. стк. 1-2). Но самая существенная черта сходства с ещё не возникшим образом Андрея – это стойкость к морозу: «Ты величественно украсил себя терпением… в зимний холод и летний зной» (стк. 17, 19-20). Впоследствии хождение по снегу станет «фирменным знаком» русских «похабов» (см. с. 321, 324).

Автор канона связывает имя своего героя и знаменитые слова о «юродстве Христа ради», которые апостол Павел написал в Послании к Коринфянам. Однако впрямую это послание не цитируется – видимо, за полной очевидностью аллюзии: «Воистину, ты получил знаменательное имя, следуя словам Павла, словно избранный сосуд; ты не нравился людям, будучи рабом Христовым; для тех, кто на тебя смотрел, ты [являл зрелище] пьянства и умоисступления (μέθην καΐ εκστασιν νοός), но горе направлял ум к Богу» (стк. 42-50). Можно предположить, что сторонники канонизации Павла ссылались на Послание к Коринфянам в дискуссии с защитниками Трулльского запрета. А что такие дебаты в Коринфе велись, явствует из самого канона: «О блаженный, кровь, истекавшая из твоих многоболезненных язв, погасила огонь лжи, [исходившей от] злых доносчиков, которые болтали о тебе вздор, отче, и называли тебя бесноватым и незаконным "салосом" (την του ψεύδους φλόγα των δεινών συκοφαντών άπέσβεσε ληρωδούντων, πάτερ, τά κατά σου δαιμονιώντα και σαλόν σε καλούντων άθέμιτον)» (стк. 116-122). Как видим, автор пытается отделить своего героя от каких-то других юродивых – они-то и названы σαλοί, тогда как Павел – μωρός: «Внешним поведением ты выказывал себя глупым Христа ради ("Εξωθεν τω σχήματι διά Χριστόν μωρός δείκνυσαι), но в уме своём, Павле, ты стал разумным слугой Божиим» (стк. 74-78). Эта фраза маркирует величайший перелом в истории юродства: Павел, оказывается, прикидывался не «глупым» вообще, как все без исключения его предшественники, а «глупым Христа ради», то есть юродивым. Таким образом, юродство признаётся в качестве общеизвестного образа поведения. В каком-то отношении этим обессмысливается сам подвиг, суть которого состоит в сокровенности. Автор канона подчеркивает «бесстрастие» своего героя, которое как бы вырывает жало греховности из всех его безобразий. «Умертвив свои члены, ты вместе с ними умертвил и все побуждения страстей, и ты живёшь в бесстрастии (τη απάθεια πολιτεύεις)» (стк. 123-126). Согласно канону, Павел «сперва победил аскезой страсти, а затем стал разыгрывать глупость перед мирянами (τον ασκήσει πρότερον τά πάθη νικήσαντα και τοΙς εν κόσμω δεύτερον μωρίας παιζόμενον) (Каф. 7-10). Здесь можно подозревать завуалированную полемику с обличителями Павловых непотребств: мол, всё это было свершено в состоянии «бесстрастия». Так через полтора века будет защищать юродство и Симеон Новый Богослов!

Юродивый был наделен даром пророчества и целительства: «О мудрый Павел, [данная тебе] благодать Господня провидеть и предсказывать будущее при помощи пророческого умного ока явила нам истинного для всех изгонителя болезней» (стк. 236-241). Это похоже и на других юродивых, но есть одна черта, которая встречается впервые: Павел, по-видимому, существовал в реальности. В каноне упомянута некая индивидуальная особенность, не похожая на литературное клише: «Очистительно омывая свои честные руки в потоках воды, ты умно научаешь тех, кто на тебя смотрит, о всемудрый, очищать свои сердца» (стк. 145-150). Можно предположить, что здесь описан хорошо известный в психиатрии «синдром грязных рук». До сих пор мы имели дело с литературными персонажами, появившимися в ответ на внутреннюю духовную потребность общества; если за ними и стояли какие-то реальные прототипы, то они без остатка растворились в литературе и ничем не выдавали своей «жизненности». С Павлом это не так: он, по всей видимости, был реальным городским сумасшедшим, чьё поведение интерпретировалось в соответствии с уже сложившимся литературным каноном; но живой человек виден из-за агиографического стереотипа!