Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

До сих пор мы говорили о религиозном юродстве. Но IX в. являет нам странный пример того, что можно условно назвать «светским юродством». Разумеется, такое словосочетание выглядит оксюмороном – ведь термин «юродство» в данной работе употребляется для описания феномена религиозной культуры. Но в нижеследующем пассаже мы сделаем исключение и позволим себе трактовать понятие «юродство» расширительно и метафорически – как тип поведения, то есть именно так, как это слово употребляется в русской культуре сегодня.

Продолжатель Феофана рассказывает, что император Михаил III (856-867 гг.) окружил себя компанией подонков, которых «облачал в… священнические одежды, преступно и святотатственно принуждал их к исполнению священных обрядов»; что приспешника своего Грилла он именовал патриархом, себя же – митрополитом Колонии; «золоченые сосуды… они наполняли горчицей и перцем и… таким образом издевались над непорочным таинством» [CCXLIV] [CCXLIV] Theophanes Continuatus / Ed. I. Bekker. Bonnae, 1838. IV, 38-39, 44; V, 21-23, 25. и т. д.

В этих сценах фигура императора не находится на первом плане, однако именно он выступает режиссером кощунственных забав, и суть их становится яснее из следующего эпизода:

Стремясь к благообразию неблагообразными средствами ( μέτριον ήθος άμετρων καταδιώκων ), он [ Михаил III ] выходил за пределы приличия ( έξέπιπτε του πρέποντος ), а царской чести в особенности . Как-то раз встретилась ему по дороге женщина , у которой он был восприемником сына , она шла из бани с кувшином в руках . Соскочив с коня , царь … отправился за женщиной , причём взял кувшин из её рук и сказал: « Давай , не робей , женщина , веди меня к себе домой , хочется мне попробовать хлеба из отрубей и молодого сыра » ( должно привести его слова ). От этой необычной сцены женщина онемела ( τω ξένω του θεάματος ή γυνή ήν ένεός )… Однако Михаил в мгновение ока обернулся , выхватил у неё мокрое после бани полотенце … отнял у неё ключи и сам был всем: и царём , и столоустроителем , и поваром , и пирующим . Он вытащил всё содержимое из кладовки этой бедной женщины , угощался и трапезничал вместе с ней в подражание Христу , Богу нашему ( την μίμησιν προς τον έμόν αναφερών Χριστόν καΐ θέόν ) [CCXLV] [CCXLV] Theophanes Continuatus, IV, 37, p. 199-200. Русский перевод см.: Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / Пер. Я. Н. Любарского. СПб., 1992, с. 85-86. .

Ещё поразительнее то обстоятельство, что дальше императорская кума причислена к разряду «торговок и блудниц» (γυναίων καττηλίδων και μοχθηρών) [CCXLVI] [CCXLVI] Theophanes Continuatus, p. 200.12. , а в параллельном источнике, у Псевдо-Симеона, добавлено, что Михаил «считал, что купил эту женщину за те пятьдесят монет, что он дал её мужу» [CCXLVII] [CCXLVII] Leonis Crammaiici Chronographia / Ed. I. Bekker. Bonnae, 1842, p. 661.4-5. .

Я. Любарский отметил карнавальный характер увеселений Михаила и подвел итог: «Действия императора и его шутовской компании так или иначе связаны с ритуалами перевернутых отношений» [CCXLVIII] [CCXLVIII] Любарский Я. Η. Царьмим // Византия и Русь. М., 1989. . В этом пассаже чувствуется влияние теории М. Бахтина, авторитет которого наложил отпечаток на всю позднесоветскую гуманитарную науку. Однако не слишком ли расширительно толкуется бахтинское понятие «карнавальности»? Мы ещё вернёмся к этой теме в связи с проделками Ивана Грозного (см. с. 266-269), а здесь достаточно сказать, что карнавал одинаково карнавален для всех его участников, тогда как у Продолжателя Феофана женщина «онемела» от представшего перед её глазами зрелища – она явно не может угадать даже такой простой вещи: веселится Михаил или издевается. Что у императора на уме, не знает никто. Он страшен в своей непредсказуемости – как юродивый.

Я. Любарский высказал предположение, что «Михаил даёт некое представление в стиле мимической игры» [CCXLIX] [CCXLIX] Любарский Я. Н. Сочинение Продолжателя Феофана // Продолжатель Феофана. Жизнеописания, с. 252. . О том, что перед нами может быть отголосок мима, пишет и К. Людвиг [CCL] [CCL] Ludwig С. Sonderformen byzantinischer Hagiographie und ihr Hterarisches Vorbild. Frankfurt am Main et al., 1997, S. 370-372. . Но, в отличие от актерского представления, где зритель чувствует себя в комфортабельной отделенности от сцены, здесь в непонятное действо вовлечены все – как и у юродивого. Я. Любарский проницательно подметил, что за амплуа, которые принимает на себя Михаил, проглядывают маски мимического театра: и «столоустроитель», и «повар», и «пирующий» встречаются у Хорикия в списке тринадцати устойчивых сценических персонажей [CCLI] [CCLI] Любарский Я. Н. Сочинение, с. 252. . Но исследователь не обратил внимания на то, чем открывается перечисление: «он был и царём…»! В том-то и дело, что перед глазами несчастной женщины образ Михаила как бы двоился; фиглярствуя, он не переставал быть императором. Целью Михаила было показать, что он остаётся царём несмотря на то, что отказывается от атрибутов царства. Харизма для него – вещь абсолютная, а не конвенциональная. Император не играет – он юродствует.

Боговенчанный владыка не брезгует прийти домой к «корчмарке» – но ведь именно так поступает и Симеон. Михаил вдруг оказывается её кумом – но и эмесский юродивый признает своё ложное отцовство по отношению к сыну служанки. Император выкупает женщину у её мужа – но ведь и Виталий из жития Иоанна Милостивого платит проституткам. Амбивалентность царского поведения описана причастием παίδων «играясь» [CCLII] [CCLII] Theophanes Continuatus, p. 200.9. – но именно это слово постоянно прилагается и к юродивым. Пребывание в женской бане никак не унижает святости Симеона – и точно так же мокрое, только что из бани, полотенце женщины в руках царя оказывается μεσσάλιον – особым покрывалом, используемым лишь для застилания дворцовых столов [CCLIII] [CCLIII] Ср.: Conslanlini Porphyrogeniii De caerimoniis aulae Byzantinae. V. I. Bonnae, 1829, p. 465.10. .

Если «прочесть» поведение Михаила как юродствование, то совсем иначе предстанет и фраза, которой завершается разобранная выше сцена: «Угощался и трапезничал вместе с ней в подражание Христу, Богу нашему». Здесь отношение к Михаилу оказывается столь же настороженно-амбивалентным, как и отношение к юродивым. «Мимический» контекст никак не объясняет упоминания Христа, а вот «юродский» – вполне: юродивый так же снисходит до подражания людским порокам, как Христос – до принятия человеческого образа!

Михаил – первый в ряду юродствующих правителей. Видимо, Византия знала и других: недаром ведь Феодор Метохит осуждает тирана, «играющего дурака с дураками и дебошира с дебоширами» [CCLIV] [CCLIV] Theodori Melochelae Miscellanea philosophica et historica graeca / Ed. G. Muller, Th. Kiessling. Leipzig, 1821, p. 638; cf.: DoranDr. The History of Court Fools. London, 1859, p. 380-381. .