Сергей Иванов - БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ

По данному тексту хорошо заметно, что в Византии произошло срастание двух типов юродства: монастырского и бродяжнического. Никодим, как некогда Исидора и прочие, подчиняется всем в обители. Такое выходящее за нормальные пределы послушание вполне могло составить (до VI в.) все содержание житийного рассказа о юродивом. Но вдруг, без всякого перехода и объяснения, святой начинает вести себя по второму сценарию, никак не предполагающему жизни в монастыре. Эта эклектика берёт начало ещё с Симеона Благоговейного (см. с. 167 сл.). Подобно ему, Никодим явно был реальным человеком – но вот был ли он «сознательным» юродивым? Из текста скорее можно заключить, что перед нами просто нерадивый и распутный монах, чьё вызывающее поведение было подогнано под житийный канон самим автором. Как и в случае с Макарием Хрисокефалом (см. выше, с. 202), агиограф испытывает видимые затруднения от конфликта идеала с реальностью.

Ещё более пространно рассуждает Филофей о юродстве в житии Саввы Нового. Этот святой, который, в отличие от Никодима, юродствовал сознательно, родился в Фессалонике в 1283 г. В восемнадцать лет он бежал на Афон, где дал обет молчальничества, но после аскетических опытов на Святой Горе решил отправиться в Иерусалим и таким образом попал на Кипр. Там он первым делом сел в грязь и вымазался ею, поскольку заметил, что какая-то женщина, глядя на него, испытала плотское вожделение. Затем пришло время и для более экстравагантных выходок.

Один италиец , весьма кичившийся знатностью и богатством … повстречался с великим [ Саввой ] посреди города … Он с презрением взглянул на чудную и странную одежду [ святого ] и , не иначе как по наущению беса , спросил у свиты , кто этот человек . Те ответили , что совершенно его не знают , но по внешности его подозревают , что он соглядатай , пришедший из чужой страны , и что он надел на себя эту одежду и эту личину ( ταύτην την ύπόκρισιν ), дабы обмануть граждан . [ Италиец ] тотчас приказал схватить его и , взглянув на него грозно , спросил с присущей ему важностью и высокомерием , кто он и откуда . Но тот на его речь не ответил ни единым словом , [ будто ] она к нему не относилась , – так он давал отпор тщеславию и кичливости . Поскольку говорить Савва не мог [ по причине своего молчальничества ], он сбил с италийца спесь тем способом , какой был для него доступен , а именно действием: молча потянувшись тростью , которую обычно носил , он скинул с головы [ итальянца ] шапку и поверг её на землю . Так мудрец проучил хвастуна , умно и весело ( άστάως )… [ Италиец ] счёл этот поступок лишь дерзостью и разнузданностью … И вот он приказал своим охранникам нещадно побить [ святого ] палками …

И Савву убили бы, если бы жители православной (καθ' ημάς) деревни… не воспрепятствовали… И святой вновь принялся за прежние свои занятия: иногда он удалялся в пустыню и общался с Богом… а иногда бродил по весям и городам острова, разыгрывая, как я уже сказал, глупость (μωρίαν ύποκρινόμενος), но глупость, таившую в себе (ύποικουρουν) большой ум и любомудрие . Он никому не сделал ничего оскорбительного и бесчинного , никому не принёс ни малейшего зла , как это водится у некоторых ( ώσπερ τισι ήθος ), но весь был исполнен благочинности и мира , ко всем обращался , по своему обыкновению , молча , но с подобающим сочувствием и приязнью [CCCLXXXVII] [CCCLXXXVII] Τσάμη. Βίος, σ. 74-77. .

Таким образом, хотя Савва и наследует от Василия Нового и Кирилла Филеота традицию юродского молчальничества, а от Николая Транийского – традицию юродской агрессии против власти, тем не менее Филофей резко противопоставляет своего героя «обычному стандарту» юродивого, ведущего себя «оскорбительно и бесчинно». И действительно, от былой разнузданности у Саввы осталась только сбитая с итальянца шапка. Но вот жители Кипра, поначалу спасшие святого (видимо, как «своего», православного) от рук итальянцев, со временем преисполняются против него невероятной злобы.

Не осталось ни мужчины , ни женщины , ни ребенка , ни юноши , который не напал бы на него с бесстыдством и дерзостью: в него кидали камни , дерзко посыпали его голову – драгоценнейшую и приятнейшую для самих ангелов ! – пеплом , увы , и [ мазали ] навозом и хулили его ещё худшим образом: « Пустослов , бродяга , дурак ( μωρός ), сумасшедший , дурной глаз , несчастье для всего города ! Бейте его , закидывайте камнями , гоните его скорее из наших пределов ! В горы [ его ], в пустыни , в ущелья !» [CCCLXXXVIII] [CCCLXXXVIII] Ibid., σ. 77-78.

Приписывают ли киприоты странное поведение Саввы его безумию, или понимают, что перед ними юродивый, агиограф не объясняет, но во всяком случае тех жарких споров, какие вызывал в своё время Андрей в Константинополе, на Кипре не возникло: юродивый однозначно возбуждал у островитян антипатии. Мало этого – Савва и сам начал сомневаться в своём призвании:

Диавол … улучил момент , который , как он думал , был благоприятен , чтобы сказаться добрым советчиком , будучи [ на самом деле ] злокозненным и лукавым пронырой . И вот святой , пренебрегший всеми внешними [ напастями ], затеял спор со своими собственными помыслами . « Что ты безо всякой пользы мучаешь себя ? – говорил он … И всё это – не получив ни малейшего приказа ( έντολήν )! Ведь ты возводишь душу на скалу высокомерия , заставляя её прыгать через пропасти . Ты уклоняешься от привычной и милой [ сердцу ] дороги отцов , самочинно вступая на тропинку странную и нехоженую . Едва сыщем мы одного или двоих , кто прошел по ней и нашёл в конце уютное пристанище . Разве не знаешь ты бесовских ловушек ? Под предлогом стремления к лучшему они совратили многих утративших бдительность , низвергнув их в пучину гордыни . Ведь ковы общего нашего врага многоразличны . Кого он не сумел захватить своими уловками слева , того с легкостью ловит справа и , подцепив на крючок , притягивает к себе . Итак , если ты мне веришь , отбрось эти бесполезные опасности; как можно скорее возвращайся к своему наставнику , и тогда ты , вновь усвоив прежнее послушание , со всем соответствующим этому ладом и порядком бесхлопотно обретешь Бога » [CCCLXXXIX] [CCCLXXXIX] Ibid.,σ. 78-79. .